Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Не в обиду нашим артистам будет сказано, поэт, кажется, недолюбливал певцов, стремящихся к внешним эффектам, особенно профессионалов, поющих умом, а не чувствами, но доброта и интеллигентность не позволяли ему проявлять это своё отношение открыто. Он добросовестно, с большим вниманием слушал всех. Природная скромность, сила воли и сложный жизненный путь, пройденный им самим, всегда позволяли ему оставаться крупной личностью. И всё же мне казалось, некоторые певцы, в основном самодеятельные, которые не скачут по сцене, не орут в микрофон, ему нравились больше. Мне запомнился один концерт. После выступления поэтов на сцену вышли самодеятельные артисты. Актовый зал института до отказа заполнен молодёжью, студентами, преподавателями. Звучит известная татарская народная песня.

К роднику журчащему

Пришла я за водой

И думала, что быстро

Обернусь домой.

В старинном зале с высокими потолками акустика прекрасная, звук свободно разливается, доходя до слуха каждого сидящего в зале, каждый вспоминает свою деревню, родник, свою молодость. Забыв обо всём, полностью отдавшись мелодии, Сибгат Хаким вместе со всеми слушает, будто слышит впервые эту незатейливую песню, созданную ещё в сорок седьмом году, будто эта песня о зарождении большой любви под журчание родниковой воды, на фоне яркого заката возникает именно в эту минуту. На лице у поэта грусть, в глазах тоска по прошлому. Он переживает творческую радость, духовное наслаждение. Какими мыслями, чувствами был охвачен в этот миг великий мастер? Точно сказать невозможно. Может, он вспоминал свои любимые леса, ржаное поле с тяжёлыми колосьями, первую любовь или что-то такое, известное только ему, что вдохновляет на создание такой складной, такой мелодичной песни. А может, он думал о человеческом счастье, об исчезающей прекрасной природе родного края? Бесспорно одно: льющаяся со сцены мелодия, звучность слов завораживают поэта и покоряют его. Он слушает, боясь шевельнуться, стыдясь охватившей душу радости. Его глубокие переживания, способность поддаваться влиянию искусства передаётся сидящим рядом. Ты тоже, подчинившись силе чувства, погружаешься в прекрасный мир поэзии. Это – редко возникающее единение между духом человека и его природой. Тонкость народной песни вызывает в душе светлые чувства и чистые мысли. К сожалению, сладостные мгновения быстро проходят, даже обидно становится от того, что в песне всего-то четыре куплета.

Народ дружно аплодирует. Сибгату-абый нужно прийти в себя, очнуться. Будто внезапно проснувшись, он оглядывается по сторонам и присоединяется к залу. Хотя звук от хлопанья его маленьких ладоней очень слабый, но его услышали, радостные возгласы усилились, аплодисменты не смолкают… Молодёжь больше приветствует поэта, выражает свою любовь и почтение к нему. После концерта Сибгат Хаким благодарит певиц, пожимает им руки, желает успехов, он не обнимает девушек, как некоторые другие поэты, не целует им руки, не осыпает комплиментами. Однако от этого ощущение теплоты и искренности, исходящее от него, не ослабевает.

А на сцене студентки филологического факультете сёстры Фирая и Флёра Измайловы. У них нет специального музыкального образования. В таком же статусе и их аккомпаниатор, баянист Радик Нотфуллин, преподаватель, закончивший тот же факультет, всей душой преданный студенческой самодеятельности. Девушек-певиц природа не обидела ничем, не поскупилась. Черноглазые, круглолицые, стройные и изящные – это настоящие булгарские красавицы, да ещё с такими голосовыми данными, которым могут позавидовать многие именитые профессиональные певицы.

Сибгат Хаким везде чувствовал себя общественным деятелем, ответственным за развитие татарской литературы. Никто эту ответственность на него не возлагал, зарплату за это он не получал и кабинета, обставленного за государственный счёт, у него тоже не было. Просто он сам, взяв за образец для себя Тукая, Туфана, Джалиля, иначе не мог. Это – его образ жизни. Он всегда был энергичным, беспокойным, деловым. Общению с молодёжью он уделял особое внимание. На встречах с ним студенты получали не только уроки поэзии, но и уроки доброты, и через несколько лет с этим они разъезжались по сельским школам.

Сибгат Хаким, хоть и отличался от других особым чутьём красоты, безграничной любовью к своему народу, но он тоже был дитём своего времени. В 30–50-е годы, когда литература была загнана в тесные идеологические рамки, из-под его пера вышло, наверняка, немало произведений в духе того времени. Это время не любило тех, кто не соблюдал его правил. Именно в этом и состояла одна из основных особенностей жестокой, бесчеловечной и коварной политики.

Поколение татарских писателей, пришедшее в литературу в конце 30-х – начале 40-х годов, почти избежало репрессий. Эта мысль, может быть, покажется кощунственной, но, по-моему, таких поэтов, как С. Хаким, Ш. Мударрис, А. Давыдов, Г. Хузи, З. Мансур, война спасла от сталинских лагерей, которые для личности поэта более опасны, чем даже гибель или тюрьма. Это поколение хоть и творило с оглядкой, с опаской, но всё же культ личности не смог окончательно сломить волю этих людей. Война, трагедия, обрушившаяся на народ, помогла этому поколению сохранить способность к творчеству и веру в благополучную судьбу страны, раскрыла зачатки таланта, и насаждавшаяся десятилетиями рабская психология в какой-то степени была подавлена.

В недавнем прошлом, когда любое решение партии воспринималось как бесспорно верное (внутреннее несогласие в творчестве не отражалось), влияние таких демагогических штампов, как «светлое будущее», «единство наций», «самое человечное общество», «всенародная радость», «чувство гордости», помешало Сибгату Хакиму полностью раскрыть свои возможности. Он искренне радовался началу добычи в Татарстане чёрного золота, особенно строительству Челнов, надеясь, что это будут новые очаги татарской культуры. Поэтические детали для своих поэм «Үрләр аша…» («Сквозь тернии…»), «Дәверләр капкасы» («Врата века») он собрал именно в этих районах. Доверчивость Сибгата-абый граничила, похоже, с излишним простодушием. В своих мечтах он уже сидел на спектакле татарского театра в Челнах, со школьниками из татарских школ, назубок знающих почти все стихи Тукая, в обнимку фотографировался на память. Однако все эти мечты ему пришлось унести с собой. Расскажу об одном событии, свидетелем которого я был сам.

Чем сложнее и беднее становилась наша жизнь, тем сильнее выпячивались её внешние эффекты. Однажды Правление союза писателей СССР проводило своё очередное заседание в Челнах с идеей типа: «Зарождение в новом городе нового духовного единства и этнической близости», с характерной для застойных времён шумихой. На этом заседании Сибгат-абый оказался в центре внимания. Было высказано невероятно много различных нереальных предложений, обещаний. Помню, партийный босс того времени Раис Беляев пообещал рядом с санаторием Тарловка построить для писателей Дом отдыха (как известно, обещать