Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

– Нет уж, на него выходить я не буду. Сам скажи ему, что Хасанов этим вопросом интересовался.

В конце концов натиск таких именитых людей и слёзы родителей вывели меня из терпения, и я решил: «А, чёрт с ним, чему бывать, того не миновать». Пошёл в отдел кадров и распорядился уничтожить приказ об отчислении Мингазетдинова.

Про этот свой «героизм» никому ничего не сказал, ни гу-гу. Ни самые близкие мне люди, ни даже сам Мингазетдинов до поры до времени не должны были знать об этом. Однако эта весть с молниеносной быстротой долетела до Габдуллина, в тот же миг аппарат снова пришёл в движение. В институте появилась команда деятелей, готовящих материал для обсуждения состояния дел института на заседании бюро.

Наверно, здесь следует упомянуть об отношении жителей Елабуги к институту, к его преподавателям и сотрудникам. Это отношение было удивительное, поучительное, даже какое-то таинственное. Нежданно-негаданно в этом маленьком городке в 1953 году на базе Учительского института возникает высшее учебное заведение. И это при том, что такие же уже существовавшие учебные заведения в Бугульме и в Чистополе закрываются. Преподаватели из этих вузов съезжаются в Елабужский педагогичесий институт. В годы, называемые застойными, институт сильно разросся, вырвался вперёд прямо как скаковая лошадь. В 60-е годы в нём было всего три факультета, а уже через два десятка лет их стало десять, из третьеразрядного вуза он подскочил до перворазрядного. Почти половина учителей татарских школ республики имели дипломы Елабужского педагогического института.

Жители города, района, особенно руководящие круги, очень быстро привыкли к тому, что в их местности есть высшее учебное заведение: раз есть, значит, так и должно быть. Мало того, что они не удивлялись этому, даже находились люди, распускавшие слухи, будто институту выделяют много квартир, что там необыкновенно высокие зарплаты, и таких людей с каждым годом становилось всё больше и больше. Зависть, жадность, ревность, способность видеть в соседской курице индюшку – характерные черты духовного состояния провинциального городка.

Правда, два-три раза в году отношение к институту резко теплело. Во-первых, это было в августе, когда шли приёмные экзамены в институт. Большинство родителей не желало отпускать своих чад, весьма талантливых и способных, слишком далеко от себя. А пока ребёнок был студентом и получал стипендию, родители никому не позволяли слова плохого сказать об институте. Следующий период, когда наше учебное заведение было в почёте, – это весна, посевная, а потом – осень, уборка урожая. Когда казанские вузы посылали на поля по несколько сот человек, Елабужский же пединститут по воле партаппарата такое мелочное занятие, как учебный процесс, прекращал вообще, то есть полностью закрывался, переключался на сельхозработы. Коллектив в это время пользовался уважением, все его хвалили. Но, к сожалению, к тому времени, когда комиссия начала институт переворачивать вверх дном, уборка картофеля и свёклы уже была завершена.

Таким образом, обстоятельства вынудили меня собрать в кулак всю свою решимость, другой рукой взяться за сердце и позвонить Первому: «Это была просьба наших общих друзей Беляевых, да и Мансур Хасанович рекомендовал не сгущать краски. Панов согласен своё заявление забрать», – сообщил я.

Казалось, не было никакой силы в республике, способной заставить елабужского Первого свернуть с выбранного им пути. Секрет своей бесцеремонной категоричности Габдуллин раскрыл сам.

– Я сообщил Хозяину (то есть Табееву) об этом случае, сказал, что необходимо институт призвать к порядку, а то уж совсем от рук отбился. «Если позволите, я сам этим займусь», – предложил я. Он меня поддержал.

Что ж, получается, наш секретарь горкома оказался шустрее Беляевых. Характер Табеева известен. Он не любит менять своё решение и брать слова обратно. А для меня, состоящего в то время на учёте в Елабужской партийной организации, идти против Первого, то есть против воли горкома, было бы бессмысленным, бесполезным занятием, всё равно что воевать с ветряными мельницами, как Дон Кихот.

Я решил поговорить с самим студентом, Рубином Мингазетдиновым, крупного телосложения здоровым парнем с рыжеватыми усами.

– Из-за тебя тут такой сыр-бор разгорелся, – наехал я на него и всю свою накопившуюся злость излил на голову парня, у которого постоянно чесались кулаки. Немного поостыв, я предложил ему такой выход из положения: – Если ты благоразумный человек, сейчас, никого не слушая, по своей инициативе напишешь заявление: «По состоянию здоровья, прошу дать академический отпуск» и на некоторое время исчезнешь из института. В этой ситуации тебе не дадут спокойно учиться, милиция, думаю, имеет указание установить за тобой слежку или хотя бы причинять тебе неудобства. Нормальной жизни тебе в Елабуге не будет. Через годик вернёшься с хорошей характеристикой, восстановишься и вместе со своим курсом получишь диплом по одной специализации – «английский язык», немецкий выучишь самостоятельно.

Парень оказался способным правильно оценить своё положение. В тот же день он оставил заявление и, сев в папину «Волгу», уехал.

Действительно, получив специальное разрешение из Москвы, мы урезали для Мингазетдинова учебный план, убрав из него обучение немецкому языку, и вручили ему диплом вместе с его сокурсниками. Говорят, сейчас он в Альметьевске руководит каким-то автохозяйством, языков, которыми он владеет, ему вполне достаточно.

Когда Мингазетдинов уехал из Елабуги, обе стороны утихомирились. «Битвы при Ватерлоо» удалось избежать. Габдуллин после этого дальнейшей судьбой студента не интересовался. Но почему он в своё время так раздул эту пустяковую проблему, так и осталось загадкой, во всяком случае, для меня. Может быть, вынося обсуждение проблемы на бюро, он добивался улучшения морального климата в институте, хотел, чтобы из него выпускались только честные, совершенные во всех отношениях специалисты, составляющие основу нашего коммунистического будущего. Конечно, партийный секретарь не мог не думать об этом тоже. Но смею предположить, что истинная причина была всё же в другом. Теперь я думаю, что причина была в неограниченности власти и отсутствии личной ответственности за что бы то ни было, которые и привели нашу страну к сегодняшнему трагическому состоянию.

Салих Галимзянович Габдуллин – человек сильной воли. Природа щедро одарила его и внешними данными, и талантом. После окончания сельскохозяйственного института он занимает разного уровня руководящие посты и в конце концов его берут в партаппарат. Сначала он работает вторым секретарём в Чистополе, очень недолго, вскоре его переводят первым в Елабугу. В начале своего правления он относился к институту, к его сотрудникам и вообще ко всем учреждениям образования с почтением, всегда старался помочь и даже успел что-то сделать в их пользу. К сожалению, его «адаптационный» период длился недолго. Сближение с Табеевым круто изменило его характер и образ