Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

или восьми человек. Стоит обратить внимание и на уровень «искателей крамолы»: член-корреспондент Академии педагогических наук СССР А. Кирсанов, секретарь парткома Казанского пединститута Ю. Бабанов, один проректор, инструктор обкома партии по науке, сотрудники республиканского ОБХСС, специалист по распределению квартир, член обкома профсоюза… В общем, кого только не было в этой бригаде. И вся эта солидная компания собралась ради меня, ради какого-то уроженца глухой деревеньки, находящейся среди дремучих лесов на самой окраине Нурлат-Октябрьского района, ради того, чтобы научить уму-разуму меня, сына хромого Набиуллы, оставившего одну ногу в блокадном Ленинграде, тем не менее вырастившего восьмерых детей. Вполне могло взыграть во мне даже чувство гордости от такого внимания.

Председатель комиссии Липатникова Валентина Георгиевна оказалась женщиной лет сорока-сорока пяти, полнотелая, с химической завивкой на голове, в очках с толстыми стёклами, которые её и без того суровому выражению лица придавали дополнительную строгость. По одну сторону длинного стола – «гости», напротив – я один. Так что, понятно, распределение сил не в мою пользу.

Председатель открыла лежащий перед ней блокнот и зачем-то громко и чётко зачитала моё имя и фамилию, затем поспешно перечислила имена членов комиссии и, не теряя времени, принялась за работу.

– На вас, вернее о ваших неправильных способах работы, о нарушениях вами закона в Центральную парткомиссию поступило письмо, – начала она бесстрастным, равнодушным тоном, – проверить все факты нарушений поручено нам, – закончила она и перешла к основной теме.

Пожалуй, неверно было бы назвать эту нашу первую встречу беседой, разговором, объяснением, скорее, это было похоже на допрос. Удобно тебе или нет держать ответ перед людьми, которых ты давно знаешь, и перед людьми, которых ты видишь впервые в жизни, – такой нравственно-этический аспект проблемы никто не учитывает, будто я уже арестованный. Все другие члены комиссии сидят молча, затаив дыхание, слушают. Система одна и та же: вопрос – ответ, запутывание – страх, угроза – молчание. Голова как в тумане, соображает медленно, реакция, как у принявшего горсть димедрола. Речь идёт о моих дачах, которые не только под Казанью, но якобы даже где-то в далёкой Юрмале, о продаваемых мною налево-направо дипломах, о многочисленных студентах, поступивших за взятку, о строительных материалах, заготовленных за государственный счёт, для ремонта моего дома, квартира, выделенная вне очереди моему шофёру, о преподавателях, уволенных несправедливо, и так далее, и тому подобное. В общем, ощущение такое, будто водят тебя по улице в обнажённом виде, в чём мать родила. О жизни института, об учебном процессе, о научных исследованиях, о трудностях роста, о нехватке квартир для преподавателей – ни слова, хотя бы для интереса.

Когда допрос закончился, я осмелился задать свой вопрос: «Кто написал письмо и можно ли ознакомиться с его содержанием?»

– Письмо адресовано не вам и при мне нет его оригинала, – ответила товарищ Липатникова, не одобряя моего «пустякового» интереса.

– А кто автор?

– Неважно. Оно без подписи.

Председатель перевела разговор, начинающий принимать нежелательный для неё оборот, на другую тему и повернулась в сторону своих спутников.

– Вы сейчас отправляйтесь в институт.

Когда члены комиссии, дружно поднявшись, направились к двери, она жестом остановила одного из них:

– А вы на минутку задержитесь.

Получилось, как в фильме «Семнадцать мгновений весны», когда Мюллер приказал Штирлицу одному остаться в кабинете.

Задержавшийся был человеком средних лет, с крутым лбом и редкими волосами, судя по широким скулам и раскосым глазам, он был по национальности татарин. Гладкое лицо и довольно полная фигура говорили о том, что он зарабатывает свой хлеб, явно не таская мешки или стоя за станком.

– Вот этот товарищ-майор из республиканского ОБХСС, работает в институте уже больше недели, – заявила Липатникова, заранее довольная эффектом, который должно было произвести на меня это сообщение, – ну-ка, что вы там успели накопать?

– Меня, конечно, не интересовало психологическое состояние института, учебные дела, – начал майор, – я проверил гараж, склад, спортивную базу, столовую. В данный момент определённо могу сказать одно: горючее воруют самым бессовестным образом, водители машин делают приписки к рабочему времени, личный шофёр ректора по штату числится учебным мастером. Другие замечания изложу письменно.

Я слушал майора и диву давался, аж глаза на лоб полезли. В зеркале напротив я видел его покрасневшие от волнения уши. Меня изумил его злой умысел и школа шпионажа, высказанные им мелкие замечания меня не волновали, они уже отмечались во многих актах московских ревизоров. К таким нарушениям приводят инструкции, одна отменяющая другую. Это известно всем. Удивительно то, что паук начал плести свою паутину вокруг меня уже давно. А я, беспечный, легкомысленный, неосторожный, сижу, оказывается, на соломенной крыше, от которой убрана лестница, хоть облей её украденным шофёрами бензином и поджигай.

Впоследствии всё прояснилось, как дважды два – четыре. Этот самый майор, «осчастливив» Елабугу раньше «основных сил», устроился в гостинице и, затерявшись среди студентов-заочников, придуриваясь, ходил на склад, в гараж, по вспомогательным помещениям на первом этаже, со всеми общался, выискивал, вынюхивал, но, как мы убедились, ничего серьёзного найти не смог, но всё же всяких пересудов, сплетен подслушал немало. С заведующей складом он попробовал провести такой «эксперимент». Узнав заранее её имя, заговорил с ней слащавым голосом:

– Приветствую вас, Анна Алексеевна!

Обычно все к ней обращались Нюра-апа или тётя Нюра, а сердитые на неё за глаза называли её Нюркой. А этот приятный мужчина в дорогом костюмчике сразу растопил сердце обычно строгой, безапелляционной женщины.

– А ты кто будешь, дружок?

– Какая вы интересная, Анна Алексеевна, забыли, что ли… мы ведь в прошлом году, когда ремонтировали ректорскую квартиру, у вас тут на складе получали олифу, стекло, гвозди и всё такое. Нынче он хочет отправить нас в Казань, дачу привести в порядок. Велел разузнать, что у вас тут есть, в том числе и пару литров спирту хотел выписать.

Анна Алексеевна, женщина немало повидавшая за свою жизнь, уже начинает недолюбливать панибратский тон молодого человека, особенно, когда он начинает претендовать на спирт.

– Если что ему нужно, сам скажет или проректора пришлёт. А так, я ничего не знаю.

Итак, майору есть пища для размышления. Завскладом не стала отрицать факт получения со склада для ремонта квартиры таких-то материалов. «Позднее, – думает он, – поговорим с этой уважаемой Анной Алексеевной уже с документами в руках».

Завскладом – женщина работящая, жадноватая, настоящая хозяйка и весьма языкастая, прямолинейная, без всяких лишних церемоний. Как только она узнала, что этот гладенький парень – майор милиции, очень оскорбилась из-за того, что её так легко обвели вокруг пальца. О своей встрече с ним она с горькой