Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

обидой и досадой рассказывала на каждом шагу по всему институту. Майора после этого она, конечно, и близко не подпустила к своему складу. А тому что делать, не будешь же устраивать кулачные бои с женщиной пенсионного возраста, пришлось довольствоваться тем, что раздобыл. Когда он всё записал, составил акт и получил от председателя комиссии положительную оценку, ему захотелось поговорить со мной, так сказать, начистоту. Дал мне несколько «дружеских» советов о том, как навести порядок в гараже, как правильно закрывать наряды на ремонтные работы, а также советы по другим хозяйственным вопросам. Зовут его, оказывается, Рашит. Я, конечно, обязан был его выслушать, он ведь основная опора комиссии, к тому же гость. Чувствую, что какая-то мысль терзает его душу, он хочет её высказать. Оказалось, это довольно типичная мысль «философского» характера.

– Я не понимаю наш народ, – начал он, – все готовы друг друга в тюрьму упрятать… Вот кавказцы, например грузины, они такие дружные, милиция защищает профессора, профессор, когда надо, выручает своих защитников, они все, как пальцы одной руки, опора друг для друга. А мы вот не можем так? Почему?

Я слушал его молча, не перебивая, думал, пусть хоть немножко его совесть погложет, всё на пользу. Потом сказал:

– Знаете, друг Рашит, в следующий раз, когда на вас возложат такую же миссию, попробуйте действовать с позиции грузина. За помощь мне, за ваши советы большое спасибо.

С первого же официального рабочего дня комиссии институт стал неузнаваем, весь гудел, будто разворошённый пчелиный улей. Такое оживление не всегда бывало даже 1 сентября. Коридор полон знакомых лиц. Цели у всех разные: одни ищут для себя забаву, другие ждут прихода комиссии к себе, третьи надеются тихонечко, тайком от ректора, прошмыгнуть в комнату, где работает комиссия. Единомышленники, друзья, враги, сплетники, болтуны, равнодушные и те, кто до сих пор находился в «подполье», – все здесь, всё перемешано, пестрота, как на восточном базаре. Пока в кабинет партбюро никого не пускают. Идёт «планёрка», перед каждым членом комиссии ставится определённая задача: досконально проверить все факты, приведённые в письме вплоть до всех точек и запятых, всё подтвердить! Полностью письмо никому не зачитывается. Размноженное под копирку на пишущей машинке письмо председатель разрезает ножницами по абзацам и торжественно, будто бутерброд с икрой или грамоту, вручает каждому лично в руки. Общение членов комиссии между собой нежелательно, ходить к кому-нибудь в гости, на чай, к друзьям строго запрещается. Вызванные из Елабуги «дополнительные силы» впускаются в кабинет по-одному. У древних мамлюков был, говорят, такой порядок: каждый стрелок знал только четверых человек и главаря своей пятёрки – бишбаша, а бишбаш знал только одного такого, как он. Вон откуда, оказывается, идут все эти стремления к секретности, манера всё делать скрытно.

В кабинет, где работает комиссия, стекаются, как весенние ручейки, потоки отчётов, прежде всего из бухгалтерии, из разных отделов, деканатов-кафедр, потом их дополняют различные записки, засунутые в щель под дверью, в оконные рамы, оставленные в гостинице. Всё бережно компонуется, подшивается.

Со стороны может показаться, что товарищ Липатникова действует в основном по наитию, по чутью, вроде бы идёт за клубком, один конец нити которого уже найден, но если присмотреться внимательнее, в её действиях выявляется хорошо продуманная внутренняя закономерность. Хвататься за бумаги она не спешит, они никуда не денутся, главное – пообщаться с живыми людьми. Я думал, что проверку она начнёт с руководителей самого высокого уровня, потом опустится на уровень ниже, основное внимание направит на тех, кто недоволен ректором. Однако это моё предположение оказалось весьма наивным и слишком примитивным.

Первым делом на ковёр были вызваны самые близкие мне люди: мой шофёр, люди, сидящие в приёмной ректора, начальник отдела кадров и заведующий столовой. За ними последовали те, кто хоть и не работал в институте, но мог иметь отношение к ректору, например, председатель райпо, директор лесного хозяйства, были проверены также связи с ближайшими колхозами и совхозами. Ничего не скажешь, ловкий и хитрый охотник прислан за моей бедной головушкой.

Она рассудила так: людей первой группы надо взять «тёпленькими» пока их не проинструктировали, что говорить, как говорить, как себя вести. С целью реализации этой идеи Липатникова посетила новенькую столовую во дворе института.

Если в этом порочном мире ещё сохранился хоть один чистый, неиспорченный человек, то он рассуждал бы следующим образом: вот ведь есть правда, сейчас представитель обкома поинтересуется историей строительства одной из лучших столовых города и узнает, что елабужское СМУ долгое время не хотело включать его в план, после долгих мытарств ректору удалось выхлопотать для него титул челнинского строительного объекта, но и после этого относились к объекту, как к пасынку, стройматериалы выдавались со скрипом, очень неохотно, вся тяжесть работ легла на плечи бедных студентов, в зимние холода пришлось крышу дважды разбирать и снова собирать. Узнав о героических усилиях людей, участвовавших в строительстве столовой, в душе ревизора проснётся тёплое чувство благодарности к этим людям, его душа, ожесточившаяся от постоянного общения с казнокрадами и злодеями, смягчится. Однако события приняли несколько иное направление.

Липатникова деловито влетела в кабинет заведующего столовой и, не считая нужным представиться и показать документы, начала выяснять нужную ей информацию.

– Вы заведующая столовой?

– Да, я вас слушаю, – говорит Асия-ханум, не проявляя особой реакции на вероломное поведение посетительницы, приняв её за одну из своих давних, видимо, подзабытых знакомых.

– Мне нужно взглянуть на меню обеда вашего ректора.

От такой наглости заведующая, молодая и довольно горячая мишарка, даже подскочила со своего места.

– Какой ректор, какое меню! Да кто вы такая?

– Сейчас объясню, не горячитесь. Вы ведь обслуживаете работников института и, стало быть, в какой-то степени ректору подчиняетесь. Вот и здание это, я слышала, институт построил. Значит, вы должны заботиться о его хозяине. Я слышала, вы для ректора готовите отдельно. Правильно делаете. Он большой человек, профессор, член Союза писателей СССР, о его здоровье надо заботиться. Вот и всё, только это.

Не знаю, насколько это верно, но, по словам Асии-ханум, их объяснения чуть было не закончились актом изгнания непрошеной гостьи из кабинета заведующей, от этого её спас только документ, который она вынуждена была, наконец, предъявить. «Я сразу по её виду поняла, что она из породы этих проклятых ревизоров», – горделиво рассказывала потом Асия-ханум. Из столовой Валентина Георгиевна вернулась в плохом настроении. Оказалось, что ректор вообще там питается редко. Но если придётся, ест в одном зале с преподавателями, специального меню для ректора не существует. «Дерёвня она и есть дерёвня». Ничего не поделаешь.