Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Собеседники, безнадёжно махнув рукой, уходят из кабинета. Спорить бесполезно.

Короче, председатель комиссии ни на миг не упускает из своего поля зрения, постоянно держит на мушке основной объект своего интереса. А я сижу себе, а что мне остаётся делать. «Ладно, пусть немножко потеребят помощников ректора, деканов, заведующих кафедрами. Большого вреда для дела не будет», – пытаюсь успокоить себя. Московские ревизоры хоть видели и какие-то положительные стороны проверяемого объекта, интересовались не отдельно взятым ректором, а доходили до всех служб института, ещё и проректорам доставалось. А эта комиссия, прямо как учёный пёс, который вцепится в кого-то одного и его уже не оторвать, того и гляди порвёт на части, даже имени не спросит.

Кстати об имени, уж сколько дней мы с Валентиной Георгиевной бок о бок с утра до вечера «работаем», а она так и не удосужилась точно по паспорту выучить моё имя. То назовёт меня Авхат Набиевичем, путая меня с братом, который некоторое время поработал в обкоме, да и он по паспорту Набиуллович, то назовёт меня Асхат Нилеч, то Талгат Набиуллович, почти правильно, но всё равно неточно. То ли это такой своеобразный юмор, то ли легкомыслие, вроде как «хоть горшком назови», ясно же, о ком речь, или это обычное «номенклатурное» высокомерие, подчёркнутое пренебрежение по отношению к человеку, попавшему в зависимое положение.

Валентина Георгиевна хоть и не прилагала ни малейшего усилия к тому, чтобы меня правильно называть по имени, но зато на «работу» со мной не жалела ни сил, ни времени. И тут уж ей в усердии не откажешь. Постоянно между нами возникали разговоры «начистоту» следующего типа:

– Не может же быть, чтобы вы вообще не брали взяток. Нет, я не говорю о таких крупных афёрах, как продажа дипломов, строительство дачи в Юрмале. Для проверки этих фактов есть специальные органы, в их успехе я не сомневаюсь. Я имею в виду всякие мелкие подарки типа коробки импортных конфет, финского сыра, японской авторучки, в красивой упаковке дорогого коньяка. Кто же устоит против таких подарков? Во-первых, не хочется обижать человека, который тебе преподносит это от чистого сердца в знак особого уважения. Во-вторых, в магазинах же этого нет. Время такое. Может, на торговом складе что-нибудь и нашлось бы, но за это надо платить из своего кармана.

Всё это произносится приятным спокойным тоном, по-дружески, почти умоляюще. Дескать, «признайся, колись, не мелочись, возьми на себя, глядишь, и мне спокойней будет. Понятно, что каждый выстрел в цель не попадает, но всё же человеку моего уровня стыдно ведь возвращаться с пустыми руками».

Раз этот приём не даёт желаемых результатов, выражение её лица меняется, становится суровым, жестоким. Точно описать это выражение лица в тот момент не возьмётся даже такой искусный стилист, как Халаф Курбатов. Наконец, опустив глаза, товарищ Липатникова кладёт свою тяжёлую руку на папку, лежащую перед ней:

– Только что получено ещё несколько писем, очень убедительных, доказательных фактов вполне достаточно. Было бы гораздо лучше, если бы вы сами их признали. Смотрите сами, мне-то всё равно.

Ни один из этих «доказательных фактов» она, конечно, не приводит, потому что их просто нет, да и те, что есть, сплошь выдумка, откровенная ложь. Я молчу. Тогда, устремив на меня через очки пронзительный взгляд, она произносит:

– Как вы терпите это? Да если бы про меня писали такое, меня бы уже давно хватил инсульт или инфаркт.

Ну вот, оказывается, это ещё стыд и позор, если ты всё ещё живой и здоровый после всего, что на тебя вылили.

Так, небрежно, с чувством собственного превосходства товарищ Липатникова беседует со мной, когда мы остаёмся в кабинете один на один. Хотя на словах диктатура пролетариата является общим богатством, общим достижением, на деле же это понятие полностью на стороне победителей, на стороне захватчиков, их опора. Валентина Георгиевна смотрит на лежащую на столе папку с письмами с нескрываемой радостью, её уверенность в себе чрезмерна, поэтому у неё отличное душевное здоровье. В то же время в методах её работы ощущается высокий профессионализм, сформировавшийся в результате многолетнего опыта работы в различных комиссиях, полностью вытеснивших данные от природы «слабости» типа жалости и сочувствия. Высокий профессионализм удачно дополняется артистизмом, игровыми приёмами. Дескать, «кем ты был и кем ты теперь стал, вот сидишь передо мной, как жалкий бедолага, не находя ответа на мои вопросы. Ты, кажется, даже не заметил, как угодил в грязную яму. Ты, видимо, всё ещё, как язычник, веришь в свой коллектив, думаешь: «Он знает мои деловые качества, меня поддержит, в обиду не даст». А ведь сколько умных голов погорело, уверовав в чужую религию. Как же ты не видишь, что люди под собирательным именем «коллектив» воспитаны в том же духе советской правды, правильно это или нет, они готовы выполнить волю партии слово в слово. Короче, ответ на письмо будет таким, каким его напишу я. И никак не иначе».

И действительно, партаппарат ощущает себя особой кастой, белой костью, он не любит общаться с гражданами иной категории, допустим, с людьми из других советских учреждений, работающими в другой области. Такая болезнь, как высокомерие, гордыня, за десятки лет впитавшаяся в кровь, оказалась заразительной не только для секретарей, но и для рядовых членов партии.

Партия, бывшая «умом, честью и совестью» своего времени, жила своей отдельной жизнью, по своим внутренним законам. Кроме предписанных сверху обязательных для исполнения законов, было ещё множество неписаных законов. Например, работник партаппарата не имел права отпускать бороду, носить дорогой перстень, разводиться с женой, иметь случайные связи, привозить на обкомовскую дачу «посторонних», например, своего друга детства. Однако он всё это терпел, не жаловался, потому что функционер понимал, сколько бы он ни «ходил в народ», ни общался с толпой, он не должен сливаться с ней, должен соблюдать дистанцию. Бюрократическая структура поглощает аппаратного работника. Ему не разрешается говорить о том, что он видел или слышал, даже о смерти подумать он не имеет права, он обязан быть оптимистом. Партийный аппарат никогда не обижал, не бросал преданных ему, вернее, попавших в их круг «счастливчиков», какими бы они ни оказались выпивохами, бездельниками и лентяями. Эта была единственная в стране социальная прослойка, имеющая гарантированное светлое будущее. Разве вы видели какого-нибудь секретаря райкома, который проиграв «выборы», остался бы без работы или без квартиры? Я такого не припомню. Когда он уходит из аппарата, ему предоставляют квартиру в центре