Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

на ней анонимки, а потом уже стал открыто «бороться» с допущенными недостатками, посылая письма в центральную партийную комиссию за своей подписью. Перечисленные в его письмах «допущенные недостатки» были пятнадцати-двадцати лет давности, большинство из них уже неоднократно обсуждалось на различных собраниях, заседаниях, комиссиях, от них, как говорится, уже попахивало нафталином. В последнем письме с помощью своих помощников, любителей ловить рыбу в мутной воде, эти «недостатки» были систематизированы, разложены по полочкам, как в аптеке: здесь – посягательство на государственное имущество; здесь – незаконное увольнение честных людей ради того, чтобы на их место взять своих родственников и подхалимов; здесь – незаконное приобретение гаража, машины, дачи; тут – моральная распущенность и т. д. В отдельном разделе список студентов, принятых в институт по блату, за взятку, а в другом отдельном разделе выводы и, конечно же, ценные предложения по улучшению морально-психологического климата в родном институте и искренние пожелания успехов.

Думаю, такому человеку, который без мыла может влезть в твою душу, а потом обернуться чёрной змеёй, тоже живётся нелегко. Одно дело, если, написав письмо, отправишь его через почтовую связь в какую-то далёкую от тебя местность и забудешь о нём. А когда всё происходит у тебя под носом… Во-первых, сколько переживаний в ожидании реакции на твоё письмо, во-вторых, надо же проследить за ходом работы комиссии, чтобы она не формально выполняла свою работу, а проверяла каждый факт добросовестно, тщательнейшим образом.

А ещё постоянно приходится быть начеку, чтобы кто-нибудь из твоих друзей и знакомых не догадался, что это твоих рук дело, и не отвернулся от тебя. Так можно обречь себя на полное одиночество. А ведь каждое историческое время имеет свои проблемы, свои интересы, своих вождей. Вон ведь Горбачёв, когда, наконец, анонимки достали его и особенно жену, взял да издал указ: анонимные жалобы законной силы не имеют, их в расчёт не принимать и не рассматривать. Таким образом, скольких людей он лишил духовной пищи.

В своём воображении я пытаюсь предоставить процесс создания Ахатовым своих доносов. На память снова приходит отрывок из повести Хасана Сарьяна «Точка с запятой», в которой описывается внутреннее состояние автора анонимного письма: «Чэмэт писал с искренним вдохновением. Авторучка радостно бежала по строчкам, нужные слова так и слетали с неё, не то что при написании монографии, когда слова приходилось, зажав виски, выжимать из головы, фантазия била ключом – только успевай! И ведь это дело никто ему не поручал, никто этому не учил, это была его, и только его личная инициатива».

Конечно, и наш профессор берётся за своё дело со спокойной совестью, воображая себя борцом за справедливость. Он, наверно, рассуждает так: «Меня не любят, потому что я умный, дальновидный, прямолинейный, вот за это меня и притесняют».

Каждое напечатанное на чужой пишущей машинке письмо, наверно, приносило ему радость, моральное удовлетворение, воодушевление. С намерением восстановить справедливость, оздоровить общество, освободив его от различных нечистых на руку деятелей, то есть то, что завещал великий Ленин, реализовать хотя бы в масштабах своего Елабужского пединститута, он вновь и вновь принимается за своё любимое, хорошо освоенное дело. Каждый раз он говорит сам себе: это письмо последнее, слишком много времени требует это занятие. Некогда даже свои стихи в газету отнести, да и поэма, начатая в народном стиле, ждёт своего завершения. Письмо, созданное с ювелирной тщательностью, становится очень дорогим сердцу, прямо как родное дитя. Всё время приходится заботиться о его дальнейшей судьбе. А если к прибытию по следам твоего письма комиссии, не подготовиться как следует, то оно может превратиться просто в непопавшее в цель ядро, и такие скользкие типы, как Галиуллин, снова выйдут сухими из воды.

Он взвешивает каждый свой шаг. Как рыбак, сортирующий попавшую в сеть рыбу, он выбирает только нужных ему людей, ведёт с ними переговоры. На собрании, посвящённом результатам работы парткомиссии, эти люди должны будут выступить в поддержку приведённой в письме критики, усилить её. Методика его работы с преподавателями, хотя и примитивна, но умение воздействовать на низменные чувства людей, не может не вызвать восхищения. Он не возится с какой-нибудь там мелкой рыбёшкой, типа сорожки, в своей сети он оставляет только крупную рыбу, размеров акулы, которая ударом хвоста может потрясти всю лодку вместе с рыбаком и другими рыбами. Это – преподаватели общественных наук, почётные пенсионеры, «штатные» авторитетные ораторы. Беседуя с ними в доверительном тоне, он включает в свою речь имена крупных руководителей. Например, он останавливает в коридоре преподавателя политэкономии:

– Послушай, друг Рифкат, за что ректор так тебя не любит, всё время подальше отодвигает? Да кто он такой, чтобы так нос задирать?

– Да ладно, ладно, – говорит тот, отмахиваясь от него, как от мухи, понимая, что Ахатов неспроста его останавливает.

– Я хочу тебе сказать вот что, – настойчиво продолжает Ахатов, – да по сравнению с тобой, он ещё пацанёнок, хоть бы разговаривать научился со старшими, хоть бы какой дельный совет мог бы дать. Благодаря таким, как вы, ветеранам Великой Отечественной войны, перенёсшим на своих плечах все трудности, оставившим на войне всё своё здоровье, он живёт сейчас припеваючи. Целыми днями на государственной машине разъезжает, ни стыда ни совести у него нет.

Такая пламенная речь, умело направленная на самые тонкие струны человеческой души, не может не вызвать ответной реакции. Профессор чувствует, что семена, брошенные им, попали на благодатную почву и радуется: «По-моему, праздной жизни моего врага скоро конец» и, изобразив на лице что-то типа улыбки, продолжает свой путь.

Однако Ахатов понимает, что такой дешёвый приём подходит не ко всякому, вот, например, для преподавателя истории КПСС Насыбуллина нужна более острая заправка:

– Я сам слышал, как ректор говорил членам парткомиссии, что прокуратура хотела вас привлечь к ответственности в связи с историей перепродажи машин, и только он вас еле-еле спас.

– Как же, спасёт он. Он бы своими руками в тюрьму меня затолкал, если бы мог.

– Это одно. А ещё он говорит, когда твоя жена умерла, он тебя, можно сказать, силком женил на твоей лаборантке, а то, говорит, ты всё ходишь, ходишь вокруг неё, пользуешься её красотой, а свою фамилию дать не спешишь.

Ахатов подобострастно посмотрел на Насыбуллина снизу вверх. Торчащие, как лопухи, уши, морщинистый лоб, лысая голова – всё вместе единое целое; глаза скрывают толстые стёкла очков. Что у него в мыслях, понять трудно.

– Ты, дорогой, кажется, отсебятину несёшь. Знаю я такую твою привычку. А всё же, может, и говорил… Что-то зарываться стал наш начальник.

– В том-то и дело,