Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Хочу поделиться ещё одним своим наблюдением, ничуть не претендующим на обобщение: в трудную минуту бесполезно пытаться опереться на преподавателей общественных наук и педагогики, это всё равно что опереться на воду, они никогда за другого человека голову на плаху не положат. Когда дела идут в их пользу, их проблемы решаются, они получают помощь при издании своих трудов, при защите диссертаций, при получении машины вне очереди, тогда они возле тебя, всегда под рукой. А как только запахло жареным, тут же исчезают, организуют различные телеграммы о том, что кто-нибудь из родственников при смерти, или приглашения на сомнительные конференции, но поддержать не придут. А если кто-нибудь из них и вынужден будет явиться на собрание, то будет сидеть с равнодушным выражением лица, листая какой-нибудь журнал мод. А тот из них, кто вознамерился выступить против тебя, он и из больницы сбежит, и поездку отменит и даже на похороны не поедет. Вот такие они, внуки Маркса – Ленина, Крупской – Макаренко…

Люди, которые более или менее благосклонны ко мне, сидят кучкой в отдельном уголке. Одни внимательно рассматривают рисунки на столе, другие считают оконные рамы, третьи перешёптываются со своими соседями. Они, конечно, не в состоянии подняться со своего места, чтобы замолвить слово в мою защиту. За свою близость к ректору в обличительном письме они в ряду отрицательных героев, на каждого наложено какое-нибудь клеймо. Кроме того, это не те люди, которые привыкли выступать на собраниях, вещать от имени партии. В кулуарах поговорить – это, пожалуйста, но на трибуну – нет… Те, вон, в первых рядах сидят.

Нет, не подумайте, что никого не нашлось, кто бы защитил бедного ректора. И таких было вполне достаточно. Были и выступления с огоньком, по-молодёжному. Выступления женщин, проработавших в институте долгие годы и уже ушедших на заслуженный отдых, чистые души которых прямо-таки разрывались от такой откровенной несправедливости, звучали с искренней болью и горечью. Большинство участников собрания, видимо, понимало, что данное «персональное дело» организовано искусственно, сверху. Женская часть старшего поколения даже в трудные годы всё же сумела, оказывается, сохранить в себе чистую душу, гуманность, видимо, их преданность семье, детям, внукам не дала им до конца ожесточиться. Такие высоконравственные личности, как Фарида Мурадымова и Сайма Латыпова, говорили с трибуны со слезами на глазах, призывали зал не терять разум, не забывать законы нравственности. Однако этим выступлениям, построенным исключительно на чувствах, не хватало логической последовательности, аргументированности, поэтому на фоне преследующих жертву хищников, они выглядели слабо. У организаторов собрания всё было заранее обдумано, подготовлено: порядок предоставления слова, содержание выступлений, тем более, что ведущий собрание центр-президиум полностью состоял из их людей. Вспомните историю: в 1917 году организованность, решительность, уверенность в своих силах дали возможность малочисленной штурмовой группе большевиков захватить власть в стране.

В Германии та же самая история повторилась с фашизмом[5].

Наконец, отношение большинства к данному событию, то есть к моему персональному делу, точно не установлено. Каждый живёт со своей истиной, со своим восприятием мира, его не особенно волнует судьба человека, попавшего сегодня под партаппаратскую гильотину. Для равнодушного мещанина это интересно, ему нужно зрелище, он хоть и устал сидеть на скрипучем стуле, терпит, ждёт, чем закончится представление.

Своё выступление с ответным словом я готовил по-своему очень тщательно и долго. Я собирался рассказать о проделанной работе, о планах на будущее, готов был признать и свои ошибки. Записав своё выступление, я отдал его печатать надёжной, испытанной машинистке. Но когда я вышел на трибуну, случилось непредвиденное, земля, то есть пол, вдруг стал уходить из-под ног, будто я стою на палубе теплохода, попавшего в струю сильного ветра. Разложив на трибуне текст своего выступления, вцепился в него, как за спасительную соломинку. Через некоторое время начал различать буквы (ветер, кажется, стих), моё длинное и бесцветное выступление не в состоянии вызвать положительные эмоции в душах старых коммунистов. Обычно так и бывает, как «воткнёшься» в заранее заготовленный текст – всё пропало, от него отойти не можешь и горишь синим пламенем. Чтение по шпаргалке никого не устраивает, всем нужно общение, взаимопонимание, разговор с глазу на глаз. Руководители социалистического лагеря, десятки лет читая свои тусклые доклады, навсегда дескредитировали этот приём. Потом, конечно, я долго досадовал на себя за то, что не сообразил высказаться открыто глядя людям в глаза и вообще вести себя немного иначе, может быть, даже полушутя. Ну например, так:

– Основная моя ошибка и моя вина в том, что я взял на работу Ахатова, другие ошибки гроша ломаного не стоят, а за эту свою основную ошибку готов ответить по всей строгости.

Или:

– В течение пятнадцати лет прощал все ваши грешки. Неужели вы не сумеете простить меня всего лишь один раз?

Но нет, такое донкихотство в этой аудитории не нашло бы понимания. Да хоть бы я вырвал из груди сердце, как Данко, и поднял бы его над президиумом, это вызвало бы только скептические насмешки. Да хоть бы я блеснул ораторским красноречием, как Демосфен, это было бы равносильно тому, чтобы ловить вилами ветер. Решение, составленное солидной бригадой под руководством Липатниковой, своим тоном, смыслом и содержанием не оставляло ни малейшей иллюзии на возможность иного хода событий. Пока «решением собрания» мне не будет назначено наказание, определённое ещё в Казани, народу расходиться по домам не разрешат. Уставшие, изнурённые долгими речами, люди уже согласны принять любое предложение (если это не задевает кого-то лично), лишь бы скорее выбраться из этого душного зала.

Осталось выслушать ещё два выступления: секретаря партбюро института Г. Т. Петрова и первого секретаря горкома Ю. В. Курмашева, который должен всё обобщить. Сделать выводы и наметить дальнейшие пути развития института.

С первым оратором Петровым мы учились в университете в одно время, почти в одно время приехали в Елабугу, наши дети росли вместе, общались семьями, ели, пили, дружили. Свои обязанности секретаря партбюро он выполнял с удовольствием, со вкусом: тут есть возможность продемонстрировать своё красноречие, чувство юмора, всегда можно найти слушателя. Научная деятельность его не удалась. Когда все возможности на этом поприще – учёба в аспирантуре, на различных курсах повышения квалификации, творческие отпуска, командировки – были до конца использованы, а диссертация так и не завершена, он махнул рукой на науку, бросил свою физику и начал заниматься политологией. Должна же энергия найти себе выход.

Я не сомневался, что он относится ко мне по-человечески, даже по-дружески, но в какой-то момент он вдруг резко изменился, ни с того ни с