Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

сего начал артачиться. Думаю дело было во мне, и окружающие это много раз отмечали. А секрет был в следующем: в вузах преподавателям, не сумевшим защитить диссертацию, при наличии у них научных трудов и методических разработок в отдельных случаях могут присвоить звание доцента или профессора. Естественно, об этом руководитель должен хорошенько похлопотать, поговорить с ответственными товарищами, объяснить, обосновать, угостить, в конце концов.

И вот как только наш секретарь партбюро положил в карман свидетельство доцента, он не только перестал заходить ко мне, но даже во время всяких проверок, на заседаниях партбюро взял привычку меня подкалывать. Оказывается, ему для самоутверждения, для проявления истинного лица, нужно было только какое-то материальное основание. Кроме того, пока ты сидишь на своём месте прочно, в ореоле всеобщего благополучия, обычно друзей возле тебя много, а как только земля начинает уходить из-под ног, большинство из их начинает сбегать, как крысы с тонущего корабля. Стоит ли обижаться на крысу?

Поэтому я не сомневался, что его выступление тоже будет против меня, и оказался прав. Вождь институтских коммунистов выразил согласие с большинством приведённых в письме фактов. «Я ему неоднократно указывал на эти недостатки, но он же в последнее время ни с кем не считался, никого не слушал, совсем обюрократился и пора ему уже ответить за своё неправильное поведение», – заключил он свою речь.

Следующим выступающим был хозяин Елабуги – Курмашев, человек своеобразный, оригинальный, выросший до своего нынешнего уровня из простых колхозников, от председателя колхоза. У него и образования-то почти нет. Однако он всегда на плаву, на виду, что само по себе загадка. Что способствовало его служебному росту, то ли его богатырская фигура, уверенная походка, то ли умение при общении со старшими соглашаться с их мнением, не цепляясь излишне за своё, теперь уже трудно сказать, но он провёл всю свою жизнь как образцовый руководитель. В своей речи он умеет вовремя ввернуть какие-нибудь остроумные народные выражения, пословицы, поговорки. Руководители с ограниченным знанием татарского языка были всегда в восторге от его анекдотов, от манеры разговора, от умения к месту похвалить кого-нибудь из них. Он был для них вышедшим из народа самородком и украшением их общества.

Когда в Татарстане секретарём обкома был назначен Усманов, Курмашев стал при нём его любимым «аксакалом», ближайшим другом и советником. Благодаря этой горячей любви Курмашев стал секретарём горкома Елабуги, потом спокойно перешёл на должность председателя агропрома – в общем, взял от жизни всё, что хотел. В то же время Курмашев тоже был типичным дитём своего времени. С одной стороны, он мог дать дельный совет, с кем угодно поговорить по-свойски, но с другой стороны, под свою ответственность он ничего не брал, говорил одно, а делал немного другое. Именно такие качества позволяли в нашем тоталитарном обществе жить спокойно, в своё удовольствие.

Но это ещё всё в будущем, а сейчас Юлдуз Вагизович, собрав всю свою хитрость и смекалку, и ректора не особенно обидев (всё-таки свой ведь парень), и авторитет свой не уронив в глазах сидящих в зале коммунистов и приехавших из Казани представителей, попытался как-то на тормозах, мягко завершить это мероприятие. Основное содержание его длинной речи состояло в следующем: «Мы слишком усложняем этот и без того сложный мир. Вместо того чтобы вместе рука об руку трудиться, жить в общем кругу, мы друг другу копаем яму и стремимся человека столкнуть туда. Это не по-коммунистически, не по-дружески, товарищи. Вы ведь почти все с высшим образованием, умные люди. Вот уж сколько времени горком только институтом и занимается. Как придёшь на работу, в приёмной обязательно кто-то из ваших сидит, чем-нибудь недовольный. Что касается ректора… Кто-то должен ведь выполнять эту работу. Приди завтра к вам ректором я, вы и мной будете недовольны, тоже начнёте на меня писать жалобы. Так нельзя, товарищи, пора прекратить эту недисциплинированность…» Через некоторое время Юлдуз Вагизович ещё раз посетил наш институт, чтобы вести последнее собрание института, на котором я присутствовал. Он явился, конечно, не ради того, чтобы меня проводить «с почестями», а чтобы представить коллективу нового ректора. И вот на этом собрании нежданно-негаданно преданные сердца Айзиряк Каримова, Альфия Маннапова, Фарида Морадымова, выйдя к трибуне, вдруг начали меня хвалить. Методист Сания Исмагилова даже начала читать отрывок из стихотворения татарского поэта ХIХ века Акмуллы:

Как бы зло не лаяли собаки на луну,

Они её сияние не в силах погасить.

Трудно было слушать эти несколько запоздалые дифирамбы и, конечно же, неприятно было нашему партийному боссу. Он оказался как на лезвии острого ножа и, в конце концов, начал перебивать выступающих репликами типа: «Это уж слишком, ну нельзя же так». Может быть, его отношение ко мне было не такое уж отрицательное, но занимаемое им кресло диктовало ему именно такое поведение.

Основная цель партаппарата – морально сломить, духовно подавить неугодного ему человека. Как известно, Сталин любил повторять: «Нет человека, нет проблемы». Тиран, конечно, имел в виду физическое уничтожение. Но моральный и психический вред, нанесённый человеку, иногда равноценен нанесённому ему физическому ущербу.

«Дело Шарафутдинова»

В письме Ахатова и Быковой, кроме меня, был назван ещё один «враг народа» – Зиннур Шарафутдинов, декан одного из факультетов нашего института, находящегося в Челнах. Жалобщиков в основном беспокоила моя персона, но оставить без внимания своего непосредственного руководителя, видимо, они посчитали неэтичным, хотя было очевидно, что приведённые в письме обвинения шиты белыми нитками (за клевету в нашей стране к ответственности не привлекали, граждане неправового государства вынуждены были всё терпеть), молодой декан был облит грязью довольно щедро. Всех его грехов и не счесть: факультетский холодильник унёс домой, проявил нескромность, поселившись в такой же прекрасной, как у профессора Ахатова, пятикомнатной квартире (о том, что у него трое детей и мать живёт с ним, упомянуть не сочли нужным). Кроме того, декан держится высокомерно, гордо, поощряет проявление национальных чувств, на институтской машине съездил в свою родную деревню.

По всем пунктам этих показаний бригада Липатниковой устроила полную проверку, поставила вопрос на повестку дня партсобрания. Надо сказать, Шарафутдинов не пал духом, уверенный в своей правоте, он держался спокойно, решительно.

На собрании, посвящённом обсуждению результатов работы парткомиссии, Зиннур Талгатович даже добился того, чтобы поставить на повестку дня персональное дело профессора Ахатова за то, что он постоянно строчит жалобы, клевещет на коллег, создаёт в коллективе нездоровую атмосферу. Вся парткомиссия и представители райкома, не ожидавшие такого поворота событий,