Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

– Да знаю я! – вскрикнул Илья и сразу спохватился. – Извини. Все я знаю. Это я так… поплакаться захотелось. Ладно, хватит обо мне. Ты знаешь, что этот жлоб сейчас сказал? Что у нас с тобой романчик. Представляешь?

– Представляю. Почему он так решил?

– Мы с тобой как-то не так друг на друга смотрим.

– Интересно… Я думала, что, кроме Брони, никто не замечает. Ну а ты все продолжаешь делать вид, что ничего не происходит?

– Разве что-нибудь происходит? Только не пугай меня.

– Происходит, Илюшенька… Уже давно происходит. Мы любим друг друга, вот что происходит. Но мы продолжаем жить наши жизни. Прячемся друг от друга. Делаем вид, что все у нас нормально. Играем в какую-то дурацкую игру. А время идет…

– Ты все это серьезно или на ночь Тургенева начиталась?

– Я перед сном читаю английскую грамматику. А то, что я сказала… Ты ведь знаешь, что я права.

– Ничего себе! Это тебе моя мамаша сказала, что я тебя люблю? Потому что я тебе этого не говорил.

– Мне не надо ничего говорить, Илюша. Женщины знают, когда их любят. Только ты ведь никогда не признаешься. Потому что трус.

– Я не трус, я храбрый.

– Тогда поцелуй меня.

– Ты что, рехнулась?! Мамаша за стенкой.

– Ну и что? Она спит. Я же говорю, трус. Только ты не мамы боишься, а меня. И себя. Дурачок. Я ведь люблю тебя. И ты давно меня любишь. Еще с Союза. Я всегда это знала.

– Уж если на то пошло… Что ты знала?! Ты ведь меня тогда в упор не замечала. Вся в Сашке. Разве до тебя было достучаться?

– Значит, я права: стучался.

– Руками и ногами. С первого дня! Как увидел тебя в первый раз на Невском и до самой вашей свадьбы. Но что толку было? Ты у меня в комнате никогда не была?

– Нет.

– Жалко. Там было много твоих отличных фотографий.

– Я видела. Помнишь, мы с Сашкой были у тебя на дне рождения? Я пошла в туалет, а дверь в твою комнату была приоткрыта. И увидела свои фотографии на стене. Только когда ты меня снимал, я не видела. Ты прав. Я тогда, кроме Сашки, мало что замечала.

– Что и требовалось доказать.

– Я еще в институте училась, когда мы с Сашей познакомились. После парней, которые вокруг меня крутились, он был совсем из другого мира: интеллигентный, весь мир повидал. А как он ухаживал, как в любви объяснялся… Мне казалось, что люблю его без памяти. Потом, уже после замужества, я стала узнавать про всех его Елкиных и Фролкиных…

– Ну и что? Это все было в прошлом.

– Сначала я тоже так думала, но оказалось, что нет. Я уже была Игорьком беременна, когда встретила его в метро с женщиной в обнимку. Он плакал, умолял, и я простила. Дура. Теперь у него опять кто-то есть.

– Перестань! Здесь-то откуда?

– Он найдет. С курсов, наверное. Да мне сейчас все равно. Я давно уже не та. Прошла и боль, и любовь. Когда ты сюда приехал, я уже на все смотрела другими глазами. И на тебя тоже.

– Ну и что ты во мне высмотрела? Что здесь любить?

– Не знаю. – Нина засмеялась. – Ты прав. Нечего.

– Вот я и говорю. Ты просто Сашке мстишь. За всех его баб. А тут я приезжаю – напуганный, несчастный. Как не пожалеть! Ты любовь перепутала с жалостью. Бывает.

– Ничего я не перепутала. Я люблю тебя, и все.

– Нина, у тебя любовные галлюцинации. Это, кстати, очень тревожное заболевание.

– Ну вот и вылечи меня. – Нина положила руки ему на плечи. – Поцелуй меня.

– Подожди, Нина. Я не могу. Действительно… Сашка мой друг…

– Забудь сейчас про Сашу. Я от него все равно уйду. Мне надоело врать. Мне вообще все надоело. Как только он устроится на работу, возьму Игорька и уйду.

– Куда?

– К тебе.

– Ну, ко мне некуда, видишь – сплошные орлы.

– Потеснимся.

– Слушай, а давай я лучше на целину уеду и ты меня забудешь. И с Сашкой у тебя все наладится.

– Тебе не повезло: в Америке нет целины. А с Сашкой у меня уже никогда не наладится. Да поцелуешь ты меня, в конце концов! Трус несчастный!

Илья притянул к себе Нину и долго и очень нежно целовал ее. Потом Нина отстранилась, взяла его лицо в руки и смотрела ему в глаза, как будто стараясь что-то в них разгадать. Затем встала, взяла Илью за руку и повела за собой в его спальню…

Уже под утро Илья долго настаивал, чтобы она пошла домой. В ответ Нина прижалась к нему и закрыла ладонью ему глаза. И Илья снова погрузился в сон. Когда он проснулся, Нины уже не было. Он прижал к лицу подушку, вдыхая ее запах, и в голове пролетела вчерашняя ночь: тяжелое дыхание Нины, ее стон, шелк ее кожи, ее тяжелая грудь и ее губы, жадные и нежные, как лепестки цветов, к которым он всегда любил прикасаться губами. Впервые ему отдавалась женщина, которую он любил больше всего на свете, один голос которой волновал его как не волновало ничто, даже его фотографии.

11. Шуба. Продолжение

Следующий день был настолько насыщен событиями, что ни у Нины, ни у Ильи, казалось, не было времени вернуться воспоминаниями во вчерашнюю ночь. Но воспоминания эти, помимо их воли, жили в них своей жизнью, словно окруженные непроницаемой стеной от всего внешнего мира. Не их мира. Мира, до которого после этой ночи им не было никакого дела. Но жизнь все же брала свое. Илья, после того как наконец заставил себя выбраться из комнаты, сразу встретился с реальностью – позвонил Моисей Маркович и сказал, что через час он переезжает к Кричевским. Илья с матерью насчет переезда Моисейки – так он теперь за глаза того называл – еще не говорил, лишь слегка намекнул и тут же нарвался на скандал. Теперь ему предстояло поговорить с матерью о переезде этого засранца уже конкретно. Можно было только представить, что она устроит сейчас. И это после вчерашней ночи! Ночи счастья.

Как он и ожидал, услышав, что Моисей Маркович сегодня к ним переедет, мать устроила скандал. Со слезами, с заламыванием рук, с сердечными каплями. Как сын ни старался объяснить матери, что проживание в их квартире Моисея Марковича дело временное, а замужество, так это вообще на пару месяцев, Екатерина Владимировна ничего не хотела