Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

же продолжал лежать. На полу рядом с диваном по-прежнему стояла уже на три четверти опустошенная бутылка водки. Илья, уже прилично пьяный, как и утром, выпрашивал соленый огурчик.

– Броня, ну неужели так трудно дать страдающему человеку паршивый огурец?

– Трудно.

– Я это запомню.

– Лучше скажи, где у вас салфетки. Я всю кухню обыскала.

– Не держим

– А чем пользуетесь?

– Мамаша руки вытирает о скатерть, я о штаны, а Моисеюшка вообще ничем не пользуется. Он считает, что жирные руки – это признак полного благополучия.

– Представляешь, – сказала Броня вышедшей из кухни Нине, – какой на земле наступит рай, когда у него наконец откажет язык. Пойду спрошу у Екатерины Владимировны, где салфетки.

– Слюшай, са-а-авсем уходи, да!? Надаела!

Броня обернулась, пригрозила Илье кулаком и ушла.

– Илюша… – Нина подсела к нему на диван.

– Да-а-а… Я вас слушаю.

– Мне тебе надо что-то сказать.

– Что случилось? Война?!

– Пока нет.

– Ну тогда и говорить не о чем. Ты видишь, я напиваюсь. У меня на глупости времени нет. И Бронька сейчас войдет.

– Не войдет, ее твоя мама так просто не отпустит. Ты специально напился, чтобы избежать разговора со мной. Но это же глупо.

– Какого разговора? Мы с тобой все уже решили.

– Это ты решил, а не я. Мы любим друг друга. Что здесь решать?

– Есть что. Как насчет Сашки? А? То-то!

– При чем здесь Саша? Я же тебе сказала, что все равно уйду от него.

– Он, может быть, и ни при чем, а я при чем. Я развратник и гад – соблазнил жену лучшего друга.

– Неправда, это я тебя соблазнила.

– Но я же не сопротивлялся. Очень даже наоборот…

– Потому что ты меня любишь.

– Вот привязалась. Не люблю!

– Любишь, – засмеялась Нина. – Сам сказал.

– Врал. Я врун. А вот Сашка тебя любит. Все остальные бабы у него для постели. Что я, не знаю. Я сам бабник.

– Перестань! Сашка умеет любить только себя. Вот ты меня отталкиваешь, а он бы на твоем месте глазом не моргнул.

– Да плевать мне, моргал бы он или не моргал. Пусть себе не моргает, а я подлянки делать не приучен. Да и какой из меня любовник? Я вот-вот в тюрьму сяду.

– Никуда ты не сядешь. И мне не нужен любовник. Мне нужен ты.

Помолчав, Нина добавила:

– Меня Нэнси зовет с собой во Флориду.

– Нэнси? А это еще что такое?

– Сестра Эйба, которого ты ограбил. Я у нее сиделкой работаю.

– А, ну тогда это важная личность. И что там насчет Флориды?

– Она купила там домик и зовет меня.

– На зиму?

– Сначала на зиму, но, если захочу, могу с Игорьком навсегда остаться.

– Ничего себе! И ты захочешь?

– От тебя зависит. Так что решайся, Илюшенька…

– А чего решать? – не сразу ответил Илья. – Ты уезжаешь. Я остаюсь с разбитым сердцем. Прощайте, мадам. C’est la vie[1]. Выпью еще четыре рюмки кальвадоса и пойду брошусь в Сену.

– А может, не надо? Я вернусь, если позовешь.

– Не, Нинок. Мне жертвы не нужны. Да и вообще, мне теперь только негритянок подавай.

– Кому ты нужен, кроме меня?

В комнату вошла Броня с пачкой салфеток в руках.

– Екатерина Владимировна пирожки сделала. Вкусные! Я уже два съела.

– Поздравляю. А мне, между прочим, был обещан огурец.

Нина взяла со стола огурец и принесла Илье.

– Может, все-таки хватит пить. Мы еще за стол не сели, а у тебя уже язык заплетается.

– Нина, ты хоть и русский человек, но о состоянии опьянения понятия не имеешь. Ваше здоровье, тетеньки, – произнес Илья и выпил. – Я вам сейчас почитаю компактную лекцию о разнице в причинах пития между русским и евреем.

Нина направилась в сторону арки.

– Тебе что, не интересно? – поразился Илья.

– Нет, – ответила Нина и вышла.

– Я тоже обойдусь, – сказала Броня.

– Нет, это очень важно для понимания моей души, – настаивал Илья. – Смотри. Все знают, что русский человек пьет, чтобы забыться. Поэтому он и напивается до потери пульса. Еврей пьет с главной целью – в себе покопаться.

– А трезвым покопаться в себе он не может? – поинтересовалась Броня.

– Не может. По крайней мере, объективно не может – мешают комплексы. Поэтому еврей никогда не отключается и даже, если внешне он кажется в хлам, на самом деле в его голове постоянно происходят аналитические процессы.

– Какие процессы происходят в твоей голове, мы уже знаем.

– Броня, мне даже обидно – так меня не понимать! Хотя что с вас взять – бабы!

Из кухни вернулась Нина и поставила на стол блюдо. В это время раздался звонок в дверь. Броня открыла, и вошел Вася.

– Привет, – пытаясь поцеловать Броню, проговорил он, но она отвернулась.

– Что я опять сделал?! – растерялся Вася.

– Старик, не обращай на нее внимания, – пришел на помощь Илья. – Ей сегодня шлея под хвост попала. Она мне паршивый огурец пожалела. И эта тоже хороша, – кивнул он на Нину.

– Почему здесь празднуем, а не у вас? – спросил Вася у Нины.

– Спроси у своего дружка.

– Мне надоело у них. Размах не тот. Я вам покажу, как надо гулять. Я разбогател. Ты видишь, сколько орлов? Я прямой наследник.

– Мне перед Екатериной Владимировной неудобно. Она явно недовольна, что у нее в квартире Сашину работу обмываем. Даже не выходит.

– При чем здесь Сашина работа? Главное – это мамашино бракосочетание. А не выходит она, потому что свадебное платье жмет.

– Втравил мать в авантюру, мог хотя бы не издеваться.

– Хорошо, что ты пришел, – обратился Илья к Васе. – У меня от них голова болит. Давай по рюмочке.

– Перебьетесь, – строго сказала Броня.

– Броня, винегрет некуда класть. Я схожу к себе за блюдом, – произнесла Нина и вышла из квартиры.

– Забыли про стулья, – спохватилась Броня. – Давай, алкоголик, догоняй Нину, поможешь принести стулья, – обратилась она к Илье.

– Я говорил тебе: у меня с ногами какие-то странности. Я сейчас непередвижной.

– Сейчас станешь передвижным, – Броня стащила его с постели и потянула к двери.

– Мама! – кричал Илья, упираясь. – Чапай, заметь, я тоже ухожу как герой! Но лучше смерть, чем унижения! Только маму с Моисейкой жалко – сиротки…

– Давай шагай, герой. О твоей маме я позабочусь. – Броня вытолкнула Илью за дверь и, демонстративно игнорируя Васю, ушла на кухню.

Вася, оставшись один, явно нервничал, не зная, куда себя деть. Когда Броня с очередным блюдом вернулась в комнату, он сражу ожил:

– День был плохой, – сказал он Броне, – десять часов отпахал, а сделал меньше сотни… Устал жутко. И есть хочу. Скоро за стол сядем?

– Звонил