Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– И знаете что? Холодный фазан на завтрак – лучшее, что я знаю. Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь. Ну, вот мы и у дома. Заглянете выпить стаканчик вина?

Однако Джон Имс отказался и тем угодил графу больше, чем если бы согласился зайти. Не то чтобы лорд был негостеприимен или пригласил молодого человека неискренне, однако он предпочитал, чтобы такие, как Джон Имс, не принимали знаки его дружбы чересчур уверенно. Он чувствовал, что Имс робеет перед титулованным собеседником, и ему это было по душе. Молодой человек ему понравился, и граф имел обыкновение такое помнить.

– Если не будете заходить, то до свидания, – сказал он, протягивая Джонни руку.

– До свидания, милорд, – ответил Джонни.

– И помните: ревматизм – чертовски неприятная штука. Я на вашем месте не спал был под деревом… по крайней мере, в октябре. Но заходить в мой лес можете когда угодно.

– Спасибо, милорд.

– И если пристраститесь к охоте – хотя, думаю, не пристраститесь, – или угодите в неприятности и будете нуждаться в совете, или что-нибудь в таком роде, пишите мне. Я хорошо знал вашего отца.

На этом они расстались, и Джон Имс зашагал по дороге к Гестуику.

Он сам не понимал отчего, но после разговора с графом ему полегчало. Что-то в толстом, добродушном, разумном старике подняло ему настроение, несмотря на все беды. «Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь», – снова и снова повторял он, идя по дороге, и этими словами приветствовал мать, как только вошел в дом.

– Хотела бы я получить немного этой ереси, – заметила она.

– Завтра получишь. – И Джон пересказал ей свой разговор с графом.

– По крайней мере насчет лежания на земле граф совершенно прав. Удивляюсь, как тебя угораздило на такую глупость. И насчет твоего бедного отца он тоже прав. Но тебе надо сменить ботинки, и можно будет почти сразу садиться за стол.

Однако Джон Имс до того, как сесть обедать, все же написал Амелии и сам отнес письмо на почту – к большой досаде матери. Впрочем, у него не получилось написать в тех сильных и подобающих выражениях, которые придумались на прогулке в лесу. Письмо получилось дерзкое и в то же время трусливое.

Дорогая Амелия [гласило оно], я получил оба твои письма и не ответил на первое, поскольку затруднялся выразить то, что хотел сказать. И теперь будет лучше, если ты не станешь предпринимать никаких шагов до моего возвращения. Я вернусь через десять дней. Я был и остаюсь в добром здравии, но, разумеется, очень признателен тебе, что ты об этом осведомилась. Знаю, ты сочтешь письмо очень холодным, но, когда я расскажу тебе все, ты согласишься, что так лучше. Если бы мы поженились, знаю, мы были бы очень несчастливы, поскольку нам не на что было бы жить. Если я какими-нибудь словами ввел тебя в заблуждение, от всего сердца прошу меня простить – однако, возможно, этот разговор лучше отложить до нашей встречи в Лондоне.

Остаюсь

твой самый искренний друг

и, смею сказать, восторженный обожатель [Ах, Джонни!]

Джон Имс

Глава XV. Последний день

Последние дни ужасны, а последние мгновения особенно. Не приближающаяся разлука отравляет эти дни и мгновения, а ожидание чего-то особенного, которое никогда не сбывается. Судорожные приступы удовольствий, нежности и даже ученья, если назначить их себе заранее, разочаровывают почти всегда. Надо позволить последним дням промелькнуть без особого внимания. А что до последних мгновений, их просто не должно быть. Пусть они кончаются раньше, чем их заметили.

Однако Лили Дейл никто этой житейской мудрости не научил, и она ждала, что сладкая чаша будет все слаще и слаще, покуда держишь ее у губ. Какой осадок примешался к последним каплям, мы уже видели, и в тот же день – вечером понедельника – ей пришлось хлебнуть еще горечи, ибо Кросби во время прогулки в саду нашел и другие поводы обронить намеки, которые, на ее взгляд, отдавали нотациями. Девушке, которая любит всей душой, как это, безусловно, было с Лили, приятно, когда избранник намекает на их будущую совместную жизнь, но думаю, она предпочтет, чтобы урок скорее подразумевался, чем излагался, – короче, чтобы это были намеки, а не нотации. Кросби, человек тактичный, знающий свет и женщин, безусловно, понимал это не хуже нас. Однако он вообразил себя несправедливо обиженным и считал, что дает много больше, чем получает, а значит, может позволить себе то, что было бы недопустимо для другого. Читатель назовет такое поведение недобрым. Кросби и был недобрым. Я нигде не говорил, что от него следовало ожидать особого великодушия. У него были понятия о правильном и неправильном, позволявшие надеяться, что он не совершит очень уж дурных поступков, однако жизнь воспитала в нем эгоизм. Он вел себя нехорошо, и Лили это чувствовала, хотя не сознавалась в этом даже себе. Она была очень с ним открыта – говорила, как сильно его любит, повторяла, что он для нее все и без его любви она не могла бы жить, и Кросби до определенной степени воспользовался ее признаниями – обходился с Лили так, словно она целиком в его власти, как оно на самом деле и было.

В тот вечер он больше не упоминал Джона Имса, но много говорил, как трудно жить в Лондоне с женой человеку, располагающему лишь собственным скромным доходом. Он не сказал прямо, что, если бы ее родные выделили ей две-три тысячи фунтов – и это куда меньше суммы, на которую он рассчитывал, делая ей предложение, – все трудности устранились бы, однако он сказал довольно, чтобы Лили поняла: все скажут, что он поступил опрометчиво, женившись на девушке без гроша за душой. Покуда Кросби говорил, она по большой части молчала, и ему подумалось, что можно свободно рассказать ей о своей прежней жизни – куда свободнее, чем если бы он страшился оттолкнуть ее такими откровениями. Он не боялся ее потерять. Увы! Возможно, он даже на это надеялся!

Он рассказал, что жил на широкую ногу и, хотя не залез в долги, проживал каждый полученный шиллинг и завел дорогостоящие привычки, от которых почти невозможно отказаться в одночасье. Затем он заговорил о связях с дамами, намереваясь подробнее объяснить их характер, но не посмел, увидев, что Лили совершенно не понимает, о чем речь. Да, Кросби был невеликодушен – очень невеликодушен. И все же он считал, что руководствуется принципами. «Лучше быть с нею честным», – говорил он себе. К тому