Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Я считаю леди Джулию очень хорошей женщиной и не позволю дурно о ней говорить, – сказала миссис Дейл.

– Особенно в присутствии Бернарда, ее любимого племянника, – добавила Лили. – Я уверена, Адольфус после недели в замке Курси тоже станет ее любимцем. Попытайся обскакать Бернарда, Адольфус.

Из всего этого миссис Дейл заключила, что забота, лежавшая на сердце Лили, если не развеялась совсем, то по крайней мере стала легче. Она ни о чем дочь не спрашивала, но в последние дни видела, что Лили опечалена, и понимала, что это связано с помолвкой. Дочь она не спрашивала, но, разумеется, ей сообщили доход мистера Кросби и дали понять, что для семейной жизни этого маловато. Ей не стоило большого труда угадать, что именно тревожит Лили, и так же легко она угадывала, что между ними произошел какой-то разговор, успокоивший ее дочь.

Потом они поехали кататься, и все были очень веселы. Лили решила, что не станет печалиться в этот последний день. Она сказала Кросби, что он может уехать и она не будет горевать, и, хотя знала, что завтра ей будет очень плохо, старалась выполнить обещание. И ей это удалось. Обедали все в Большом доме, даже миссис Дейл. Вечером в саду Кросби говорил с ней даже больше, чем с Лили, а Лили сидела чуть поодаль, обратившись в слух, и лишь изредка вставляла тихое слово. Она была невыразимо счастлива, что ее мать и жених беседуют в таком согласии. Необходимо понимать, что Кросби в то время был полон решимости преодолеть все затруднения, о которых столько думал, и назначить свадьбу на ближайшее возможное время. Впечатления утреннего разговора, еще свежие в памяти, придавали его чувствам обычно несвойственную им мужественность. Если бы только она сохранилась в нем надолго! Однако сейчас он говорил с миссис Дейл о ее дочери и об их будущем так, как не мог бы говорить, не будь его намерения искренни. Он никогда не беседовал с матерью Лили так откровенно, и никогда миссис Дейл не испытывала к нему столько материнской любви. Кросби извинился, что придется немного подождать, сославшись на то, что ради Лили не допускает и мысли о съемной квартире, но сейчас, как и всегда, опасается влезать в долги. Миссис Дейл (как и все матери) не одобряла долгие помолвки, однако на такие доводы возразить не могла.

– Лили так юна, что вполне может подождать год или около того, – сказала она.

Лили тут же вскочила и зашептала матери в ухо:

– Семь лет. Я буду еще не такая уж старая, всего двадцать шесть.

Так что вечер прошел очень приятно.

– Благослови вас Бог, Адольфус! – сказала миссис Дейл, проводив его до двери. Она впервые назвала Кросби по имени. – Надеюсь, вы понимаете, как многое мы вам доверили.

– Да, да, – ответил он, пожимая ей руку.

Идя к Большому дому, Кросби торжественно поклялся себе, что будет верен им обеим – матери и дочери, – ибо все еще был под впечатлением утреннего разговора.

На следующее утро ему предстояло тронуться еще до восьми часов, и Бернард взялся отвезти его на железнодорожную станцию в Гестуике. Завтрак подали почти сразу после семи, и, едва двое мужчин сели за стол, вошла Лили в шляпке и шали.

– Я обещала, что приду налить вам чай, – сказала она, опускаясь на стул рядом с чайником.

Завтрак прошел в молчании, потому что люди не знают, что говорить в минуты перед разлукой. Кроме того, здесь был Бернард, а не зря говорится, что третий – лишний. Думаю, Лили не следовало приходить. Кросби даже просил ее не утруждаться, но она и слышать об этом не захотела. Утруждаться! Разве она не просидела бы всю ночь, только чтобы в последний раз увидеть краешек его шляпы?

Затем Бернард, пробормотав что-то про лошадь, вышел.

– У меня одна минута на разговор с тобой, – проговорила Лили, вскакивая с места, – и я всю ночь думала, что сказать. Так легко это думать и так трудно сказать.

– Ангел мой, я все понимаю.

– Но ты должен понять, что я никогда в тебе не усомнюсь. Никогда больше не попрошу от меня отказаться, не скажу, что сумею быть счастлива без тебя. Я не смогу жить без тебя, то есть без сознания, что ты мой. Однако я буду очень, очень терпелива и никогда, никогда в тебе не усомнюсь.

– Бесценная Лили, я постараюсь не давать тебе поводов.

– Да, знаю, но все равно хотела тебе это сказать. И ты же мне напишешь – очень скоро?

– Сразу как приеду.

– И будешь писать так часто, как только сможешь. Я не стала бы обременять тебя этой просьбой, но просто твои письма будут для меня счастьем. Я буду так гордиться, что их получаю. Сама я побоюсь писать слишком много, чтобы тебе не прискучить.

– Ты никогда мне не прискучишь.

– Правда? Но ты должен написать мне первым. Если бы ты понимал, что я буду жить только твоими письмами! А теперь до свидания. Я слышу скрип колес. Да благословит тебя Бог, мой единственный!

И она вручила себя его объятиям, как вручила ему свое сердце.

Покуда Бернард и Кросби садились в коляску, Лили стояла в дверях, а когда они проехали в ворота, выбежала на террасу, откуда могла видеть их на подъездной аллее, затем добежала до ворот и дальше на кладбище, чтобы провожать их взглядом, пока коляска не свернула на большак. Здесь Лили стояла, вглядываясь в даль, пока не затих стук колес, и лишь тогда медленно повернула и пошла к кладбищенским воротам, выходившим на дорогу неподалеку от Малого дома.

«Хотел бы я двинуть его по башке, – сказал себе садовник Хопкинс, глядя, как Лили бежит за отъезжающей коляской. – И двинул бы за милую душу», – продолжил он свой мысленный монолог. Все в Оллингтоне знали, что мисс Лили – его любимица, хотя, как правило, Хопкинс выражал это тем, что делал ей замечания еще чаще, чем ее сестре.

Лили явно собиралась вернуться домой через главный вход, но, дойдя до него, передумала и медленно двинулась назад через кладбище, через ворота Большого дома и через сад за ним до мостика. Здесь она некоторое время стояла, опершись на перила, как они часто стояли вместе, и думала обо всем, что произошло с их первой встречи в июле. Нигде он так часто не говорил ей о любви, как на этом мостике, нигде она так пылко не клялась, что будет его женой.

«И, с Божьей помощью, буду», – сказала себе Лили и твердым