Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Приехали все сыновья и дочери – кроме лорда Порлока, старшего, который никогда не виделся с отцом. Граф и лорд Порлок не общались и, более того, ненавидели друг друга так, как умеют ненавидеть лишь такие отцы и такие сыновья. Зато был Досточтимый Джордж Де Курси с молодой женой – он недавно исполнил свой прямой долг, женившись на богачке. Молодая не блистала молодостью – она разменяла свою тридцатую весну, ну так и Досточтимый Джордж давно вышел из юных лет. Денег у нее было не сказать что слишком много – что-то около тридцати тысяч фунтов. Однако у Досточтимого Джорджа денег не было вовсе. Теперь он имел доход, на который мог жить, посему родители простили ему все прегрешения и приняли его обратно в лоно семьи. Брак этот был тем важнее, что старший отпрыск Де Курси по-прежнему оставался холостяком и от этого союза семья могла ждать наследника. Сама дама не была красива, или умна, или величава, или высокородна. Однако не была она и уродиной или непроходимой дурой. Вела она себя по крайней мере пристойно, а что до происхождения – поскольку такое условие изначально не выдвигалось, оно могло оказаться и еще хуже. Ее отец торговал углем. Называли ее всегда миссис Джордж, и новые родственники старательно делали вид, будто она – большая, хорошо одетая деревянная фигура, которую семейство Де Курси отчего-то сочло нужным таскать за собой. О Досточтимом Джордже заметим еще, что он, измлада мотавший деньги, теперь сделался до крайности бережлив. К сорока годам он наконец обнаружил, что нищета малоприятна, и теперь употреблял все умственные и душевные силы на экономию шиллингов и пенсов. Поначалу эта перемена в нем очень порадовала отца и мать, но, хотя с тех пор прошел едва ли год, начали проявляться некоторые дурные последствия. Несмотря на то что у Досточтимого Джорджа теперь был доход, он не спешил обзавестись собственным домом, а жил у родителей, в Лондоне или за городом, пил родительские вина, ездил на родительских лошадях и даже заказал жене платья у материной модистки, что, впрочем, стало причиной легкого семейного разлада.

Третий сын, Досточтимый Джон, тоже приехал в Курси. Поскольку он еще не женился и решительно ни в чем полезном себя не проявил, семья начала смотреть на него как на обузу. Не имея собственного дохода, он не подражал брату в похвальной бережливости и, честно говоря, успел доставить отцу столько хлопот, что ему не раз угрожали отлучением от семейного крова. Однако выгнать сына не так-то просто. Оперившихся человеческих птенцов не выпихнешь из гнезда. Досточтимый Джон, выброшенный в абсолютную нищету, сумел бы показать всему свету, до чего его довели, – по крайней мере своим опустившимся видом. У совершенно никчемного аристократа в его борьбе с респектабельностью есть неотъемлемые преимущества. Его нельзя насильно спровадить в Австралию. Нельзя сдать в работный дом так, чтобы об этом не сделалось известно. Ему невозможно закрыть доступ в лавки торговцев и – без громкого скандала – невозможно захлопнуть перед ним двери родительского дома. Граф рычал, грозил, показывал зубы; он был гневлив и умел выглядеть разъяренным, глаза его наливались кровью, лоб разрезали вертикальные морщины. Смотреть на это было страшно. Однако он был непоследователен, а Досточтимый Джон отлично изучил своего отца.

Я упомянул сыновей первыми, поскольку во всех книгах пэров они шли раньше сестер, а значит, надо полагать, были старше. Однако имелись и четыре дочери – леди Амелия, Розина, Маргаретта и Александрина. Они, можно сказать, были красой семьи, поскольку их поведение никогда не вызывало распрей, столь частых между отцом и сыновьями. Они были сдержанные, благовоспитанные, склонные, быть может, чересчур много думать о своем положении и неверно оценивать как свои преимущества, так и недостатки. Леди Амелия уже вышла замуж, заключив прочный, пусть и не блестящий брак с мистером Мортимером Гейзби, процветающим стряпчим из фирмы, которая много лет занималась имущественными делами Де Курси. Мортимер Гейзби теперь заседал в парламенте от Барчестера отчасти благодаря влиянию тестя – к возмущению Досточтимого Джорджа, считавшего, что эта привилегия должна была достаться ему. Однако мистер Гейзби оплатил немалые расходы на выборы из собственного кармана, чего Джордж де Курси, безусловно, не мог бы сделать, так что его притязания сомнительны. Леди Амелия была теперь счастливой матерью множества детей, которых всегда привозила с собой в замок Курси, и верной помощницей мужа в его делах. Тот, возможно, предпочел бы, чтобы она не так часто напоминала ему о своем высоком положении графской дочери и не так часто жаловалась другим, что вышла замуж за простого стряпчего. Впрочем, в целом они отлично ладили, и мистер Гейзби получил от своего брака все, на что рассчитывал, делая предложение.

Леди Розина была чрезвычайно религиозна; не знаю, отличалась ли она чем-либо еще, если не считать сходства ее характера с отцовским. Именно леди Розину боялись слуги, особенно в связи с так называемым днем отдохновения, который под ее эгидой стал днем нескончаемых мучений. Леди Розина не всегда была так ревностна, но ей открыла глаза супруга видного церковного сановника из здешних краев, и она духовно возродилась. Сколько страданий может причинить ближним энергичная, здоровая незамужняя женщина в таком состоянии – женщина, которую не отвлекают от таких трудов муж, дети и обязанности, – дай Бог моим читателям никогда не узнать.

Леди Маргаретта была материной любимицей и походила на нее во всем – за тем исключением, что мать в свое время была красавицей. Ее называли заносчивой гордячкой, не догадываясь, что во всех поступках она руководствовалась принципом, требующим немалого самоотвержения. Леди Маргаретта считала своим долгом каждую минуту быть графской дочерью и Де Курси и ради этого долга пожертвовала восхищением и симпатией, которыми могла бы пользоваться как прекрасно одетая, высокая, светская и вовсе не глупая девица. Демонстрировать свое превосходство тем, кто ниже ее рангом, было постоянной ее заботой. Однако она была хорошая дочь: по мере сил помогала матери во всех семейных неурядицах и никогда не роптала на ту пресную, унылую жизнь, какая выпала на ее долю.

Александрина считалась в семье красавицей, но даже она, хоть и младшая, уже миновала первую пору молодости, и близкие начинали тревожиться, как бы она не упустила бесценную пору сенокоса, покуда ее летнее солнце еще светит в полную силу. Она, быть может, чересчур полагалась на свою красоту, которая угождала скорее правилам, нежели вкусу, и нацелилась, быть может,