Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Но, Лили, зачем ты говоришь мне это все сегодня?

– Потому что мой долг это сказать. Сейчас я понимаю твое положение, хотя до вчерашнего дня ни о чем не догадывалась. Когда ты просил моей руки, ты думал, что у меня… что у меня есть приданое.

– Лили, теперь это не важно.

– Важно. Теперь я все поняла. Возможно, мне следовало сказать тебе, что у меня ничего нет. Произошла ошибка, пострадали мы оба. Однако не нужно излишне множить страдания. Мой милый, ты свободен – с этой минуты. И я даже мысленно не стану тебя винить, если ты примешь эту свободу.

– Ты боишься бедности? – спросил он.

– Я боюсь бедности для тебя. Мы с тобой жили по-разному. Неведомая мне роскошь для тебя – повседневные удобства. Я снесу расставание с тобой, но не снесу, если из-за меня ты будешь несчастен. Да, я все снесу, и никто не посмеет при мне дурно о тебе говорить. Я привела тебя сюда, чтобы ты сказал слово. Более того, я советую тебе его сказать.

Мгновение Кросби стоял, по-прежнему держа ее за руку. Она глядела ему в лицо, но он смотрел в облака, притворяясь, будто полностью владеет собой. Однако его разрывали сомнения. Что, если он поймает ее на слове? Некоторые будут говорить о нем очень дурно, однако так говорили о многих, и это ничуть им не повредило. Не лучше ли так будет для них обоих? Она утешится и полюбит снова, как другие девушки, а он избежит краха, о котором беспрерывно думал прошлую неделю. Ибо это был бы крах, полный крах. Он и впрямь ее любил – так Кросби говорил себе. Но готов ли он ради любви отринуть весь мир? Такие люди бывают – но принадлежит ли он к ним? Будет ли он счастлив в убогом доме где-нибудь возле Нью-роуд с пятью детьми и вечной тревогой, как расплатиться с булочником? Разве он не последний из всех живущих, кому следует попадать в такую западню? И, думая это все, он запрокинул голову с видом величественным и благородным.

– Говори же, Адольфус. Скажи, что это будет так.

Тут сердце его дрогнуло, и ему не хватило отваги разорвать свою цепь, или, как позже он говорил себе, великодушие ему этого не позволило.

– Я правильно понимаю, Лили, что причина твоих слов не в недостатке любви ко мне?

– Недостатке любви? Ты мог бы не задавать этот вопрос.

– Пока ты не скажешь, что разлюбила меня, я не соглашусь расстаться. – Он взял ее руку и положил себе на локоть. – Нет, Лили, какие бы невзгоды нас ни ждали, мы связаны неразрывно.

– Правда? – спросила Лили; голос ее дрожал, рука трепетала.

– Связаны слишком крепко, чтобы вот так расстаться. Нет, Лили, я оставляю за собой право говорить тебе о моих трудностях, но я тебя не отпущу.

– Но, Адольфус… – И она чуть-чуть сжала его локоть.

– Адольфусу нечего больше об этом сказать, – ответил Кросби. – Он воспользовался своим правом и решил сохранить завоеванную награду.

Теперь Лили сжала его локоть по-настоящему.

– Ах, милый! Я не знаю, как снова сказать эти слова! Я думала о тебе – только о тебе!

– Знаю. Но ты немного превратно меня поняла, вот и все.

– Правда? Тогда выслушай меня снова, мой ненаглядный, мой единственный, мой муж, мой господин! Раз я не могу сразу быть Руфью, не могу следовать за тобой повсюду, я буду думать, как Руфь: «Пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою».

Тут она упала ему на грудь и зарыдала.

Кросби все еще не осознавал истинную глубину ее характера – в нем самом просто не было такой глубины, чтобы ее понять. И тем не менее сила ее любви потрясла его настолько, что он преисполнился некоего торжественного чувства и на время возликовал, что не отказался от нее. Несколько часов он готов был отринуть ради Лили весь мир и гордиться ею, как следует гордиться такой женщиной – помощницей и утешительницей во всех делах, крепким щитом против любых невзгод.

– Лили! – воскликнул он. – Моя Лили!

– Да, твоя. Ты можешь взять меня, когда хочешь, и не брать, покуда не хочешь, и все равно я буду твоей. – Тут она вновь подняла глаза и рассмеялась. – Ты решишь, что я сумасшедшая, но я так счастлива. Я больше не боюсь твоего отъезда. Вот. Можешь уехать сейчас, сию минуту, если хочешь. – И она сняла руку с его локтя. – Мне так тяжело было в последние дни, а теперь так легко! И я так рада, что ты со мной обо всем этом поговорил. Конечно, я должна нести трудности вместе с тобой. Но я не могу из-за этого огорчаться. Интересно, если я засяду за работу и много чего сделаю, это поможет?

– Сошьешь мне дюжину рубашек, например?

– Это по крайней мере мне по силам.

– Может статься, со временем дойдет и до такого.

– Дай Бог, чтобы так было. – Тут она посерьезнела, и в ее глазах вновь выступили слезы. – Я молю Бога, чтобы так было. Служить тебе, трудиться для тебя, делать для тебя что-то, быть полезной в каких-то простых мелочах – этого я желаю больше всего на свете. Вот бы мы были с тобой одни, чтобы мне все для тебя делать. Мне порой думается, что из всех женщин жена бедняка самая счастливая, потому что делает для мужа все.

– Ты будешь делать все очень скоро, – ответил он.

И они продолжили приятную неспешную прогулку по утренним лугам, а когда вернулись, миссис Дейл и Белл были поражены веселостью Лили. Она как будто вернулась в прежние дни и ехидно поддевала Кросби, как в ту пору, когда впервые его очаровала.

– В доме у графини ты будешь таким светским львом, что совершенно забудешь про Оллингтон.

– Конечно, – ответил Кросби.

– И все твои письма ко мне будут на бумаге сплошь в графских коронах – если, конечно, ты вообще станешь мне писать. Может, черкнешь одно письмецо Бернарду, просто напомнить, что гостишь в замке.

– Ты, безусловно, не заслуживаешь, чтобы мистер Кросби тебе писал, – заметила миссис Дейл.

– Я и не жду писем – пока Адольфус не вернется в Лондон и не обнаружит, что ему нечем себя занять, кроме службы. Однако я хотела бы увидеть, как ты уживешься с леди Джулией. Она точно смотрит на тебя как на чудище, верно, Белл?

– Леди Джулия на