Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

А ведь Диана пила из этого стакана. Сжимала стеклянные края своими губами. Прохожусь по ним языком.

Замечаю, как на меня уставились две притихшие девушки, которые остались за столом.

Теперь все будут думать, что я лобызаюсь со стаканами с водкой.

Нужно умыться.

В туалете музыка грохочет уже не так сильно. Подхожу к раковине. Холодная струя ударяет мне в ладони. Остервенело растираю лицо водой. Стараюсь зарыться в прохладную темноту.

Позади брякает дверца кабинки. Поднимаю взгляд. В отражении зеркала вижу уже знакомую мне рыжую бородку.

– К нам пожаловало высокое начальство? – уличный художник ухмыляется. – Вы бы хоть предупредили: подготовили бы для вас шампанское.

Ну хоть очки додумался снять. Глаза у него сощурены, будто от удовольствия.

Он походит к раковине и тщательно мылит руки.

– Ничего, меня водкой угостили, – бурчу я.

– Запросы к спиртному у вас пониже, чем к искусству, – всякая бутылка вас устроит.

Теперь художник трясет руками так, что брызги долетают до моего лица.

– У меня к людям низкие запросы, раз вы в моей команде, – медленно проговариваю я.

Художник замирает. Он поворачивается лицом ко мне, а я к нему.

– Ты до сих пор думаешь, что это твоя команда? – художник отбрасывает фамильярность, как бы подчеркивая, что сейчас говорит серьезно.

– А ты так не думаешь?

Глупо вот так стоять с мокрым лицом. Вытереться хоть…

– Если бы это был полностью твой проект, ты бы не позволил мне участвовать в нем, – художник щурится, ухмыляясь. – Сегодня я высмеял тебя у всех на глазах, а ты все проглотил. Давай будем честны друг с другом – мое имя нужно твоей выставке, а поэтому я останусь в команде при любом раскладе. К тому же, при всем желании, тебе не дадут выкинуть меня.

Художник неторопливо вытирает руки и, не говоря больше ни слова, выходит.

Какое-то время стою один на один со своим отражением, разглядывая себя в тусклом свете туалета. С мокрым рылом вид у меня жалкий, как у котенка, которого кинули в реку, чтобы утопить.

Хочу забыть про свою жалкость. Иду еще за водкой. Бармен наливает, и я опрокидываю ее в себя.

А ведь этот рыжий мудень прав. С самого начала мне казалось, будто я занял чужое место. Ждал, когда меня окрикнут и объяснят, что возникла дурацкая путаница и сейчас меня заменят. Я бы тогда выслушал сбивчивые объяснения наполовину с извинениями, пожал плечами и пошел по своим делам. А сейчас что-то изменилось? Кажется, да. Сейчас я бы, пожалуй, вздрогнул от этих слов и неловко попытался бы объяснить, что место я свое занимаю заслуженно. Вот, придумал концепцию.

Еще одна пустая рюмка передо мною. Глотку словно берут в кулак. Тяжело выдыхаю.

Ряды разноцветного спиртного напротив дают крен. Удивляюсь тому, что ни одна бутылка не упала и не разбилась. Потом соображаю, что это я сам завалился набок.

Зачем мне все это нужно? Послать бы всех к черту – Максимова, Акуленко, Данила, Диану, рыжебородого. Всех. На ругательства я бы не скупился. Смаковал бы каждый звук, пестовал каждое слово, резвился бы с тоном. Но ведь выставкой я смогу сказать куда больше, так? Может, я хочу что-то заявить, проведя ее? Поэтому я хочу завершить начатое? Ведь если меня лишат такой возможности, это будет равноценно тому, как если бы мне заткнули рот.

Толкаю бармену пустую рюмку. Он все понимает без слов.

Но если выставка – это моя речь, мое произведение искусства, то что там делают чуждые мне слова и идеи?

Оглядываюсь. Оказывается, любитель стрит-арта совсем рядом. Облокотился на стойку и шлепает губами. Чиркает туда-сюда своей рыжей бороденкой. Того и гляди искры полетят.

Соскальзываю со стула и подхожу к нему. Он оборачивается ко мне. Ехидно жмурится.

Ну и что мне дальше делать? Как мне выписать его из проекта? Пожалуй, это стоило обдумать до того, как сталкиваться с ним нос к носу.

– Только безбожник будет искренен на воскресной службе, – произношу я, старательно проговаривая каждое слово. Едва справляюсь с заплетающимся языком.

Лицо художника кривится.

– Чего?

Я вдыхаю.

– Считаешь, что я тварь циничная? Да ты сам такой же. Только еще хуже. Бегаешь по кабинетам, согласовываешь каждую черточку на стене. Какая нахуй свобода самовыражения? Думаешь, ты партизан искусства? Да ты уже давно вылез из окопов. Пока твоих жгли напалмом, ты примерял костюмчик. Ты клерк! Жалкий клерк. А фестиваль твой – пиар и приманка для инвестиций!

Художник нависает надо мной. Оказывается, он на голову выше меня.

– Что ты городишь? – сипит он и толкает меня.

– Руки убрал! – кричу я в ответ, пытаясь устоять на колыхающемся полу.

Рыжебородый вновь отталкивает меня. Чтобы не рухнуть, я шагаю вперед. Вижу рядом лицо художника. Не раздумывая, размахиваюсь и выбрасываю кулак ему в нос. Пролетаю мимо, напарываюсь на стойку. В голове гудит так, словно работает насос. Откуда-то слышны вскрики. Кручу головой. Натыкаюсь на Диану. Она что, все это время была рядом? Зачем-то подмигиваю ей.

Мир вокруг содрогается. Голова откидывается. Тупая боль волной растекается по щеке.

Это мне заехали, да?

Оборачиваюсь. Художник, оскалившись, заносит руку надо мной. Я прыгаю на него, и мы валимся на пол. Мои пальцы цепляются за его бороду и тянут. Уши режет визг.

Меня хватают за плечи и шею, а затем рывком отрывают от земли. Возносят к ярким всполохам и стрекочущим лучам. Пока несут на руках, я победно вскидываю кулак с зажатыми в нем жесткими волосами.

* * *

Надо мною потолок. На нем лепнина. Не могу вспомнить, как долго я ее рассматривал.

Почему я до этого не замечал такую красоту над нашими с Таней головами?

Или я не дома?

Сажусь.

Поспешно закрываю глаза, чтобы они не вылетели под давлением бултыхающейся в башке тяжести. Натиск утихает, и я, прищурившись, осматриваюсь.

В комнате хмуро, серо. Книжные серванты, словно привстав на цыпочках, жмутся в углу. В другой стороне белый комод корчит мину. Рядом стеклянный столик и пара деревянных стульев. Цветок в горшке. На тусклых голубых стенах в рамках висят разноцветные плакаты. Подо мной диван.

Чтобы узнать, в чьи лапы я угодил, надо ознакомиться с книжными полками. Ничего так не характеризует человека, как его библиотека.

Встаю, но тут же валюсь на паркет.

Ползу до сервантов. Осматриваю книги. Ницше, Фрейд, Малевич, Адорно, Камю, Арендт, Гегель, Кант, Витгенштейн и разные незнакомцы с едва произносимыми именами.

Понимаю, что если я оказался у маньяка, убивать он меня будет под