Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

Куда девался весь тот задор, с которым я предлагал тему выставки?

Встречу начинает Диана. Она всех приветствует и говорит о непростой работе, которая нас ожидает, но затем признается, что трудности ее не пугают, когда рядом есть такая команда. Уверяет, что гордится работать вместе с нами. Ей аплодируют. Подождав, когда хлопки стихнут, она заверяет всех, что уверена в успехе, а еще в том, что каждый участник останется доволен гонораром. Зал захлестывает овациями. Как только буря стихает, Диана передает слово мне.

Встаю и начинаю:

– Ведущей концепцией выставки мы выбрали репризу – элемент в музыкальном произведении, который повторяется из раза в раз, – замолкаю, услышав, как мой голос гуляет где-то под потолком. – Соответственно, на выставке будут представлены работы, которые будут затрагивать темы повторения, копирования, вторичности, подлинности и фальши. В рамках выставки мы поставим такие вопросы: «Где грань между здоровым развитием наследия и его бездумным воспроизведением?», «Человек – это носитель оригинального мышления или совокупность самовоспроизводящихся шаблонов?», «Способна ли нынешняя культура породить нечто оригинальное, или мы обречены воспроизводить копии?», «Современное искусство – это искусство самоповтора?».

Замолкаю. Вижу, как один из художников с последнего ряда поднимается.

– А сами вы как считаете? – спрашивает он, картавя, и тут же поясняет: – Это я про последний вопрос.

На подбородке у него ершик из рыжей бороды, а на носу круглые черные очки. Сам он в широкой толстовке. Узнаю в нем уличного художника. Организатор ежегодного фестиваля стрит-арта. Привлекла его Диана. Как, впрочем, и большинство других.

– Этот вопрос намеренно звучит провокационно, – отвечаю я.

– Я это понимаю. Но все же хочется услышать ваш ответ.

Хоть и до этого никто не говорил, в зале стало еще тише.

– Хорошо. Лично я считаю, что сейчас современное искусство совершенствуется в самоповторе. Оно похоже на ребенка, который учится говорить и поэтому из раза в раз повторяет одни и те же звуки, чтобы они, в конечном счете, оформились в слова.

– Получается, по вашему мнению, вся наша работа – это детский лепет? Кажется, у меня только что родилась идея для выставки.

В рядах хохочут.

Черт, его что, Диана подбила на это выступление? Кошусь на нее. Она ничем себя не выдает.

– Вы слишком вольно интерпретируете мое сравнение.

– Да бросьте, вы же сами примерно так же говорили во всех интервью.

Пока думаю, как ему возразить, он продолжает:

– Мне просто непонятно, почему одним из организаторов выставки поставили человека, который не воспринимает работу всерьез.

А что, тебя надо было поставить? Хорошо, иди сюда. Может быть, прямо сейчас мой затылок в прицел рассматривает снайпер. Я уже ничему не удивлюсь. И вот я отхожу в сторону, а мое место занимаешь ты. И снайпер, такой, понимает, что у него теперь новая цель.

– Я столь же серьезно отношусь к современному искусству, как и здравомыслящий атеист – к религии.

Над рыжей бороденкой растягивается улыбка.

– Но ведь атеиста не позовут вести службу в церкви.

Меня охватывает злость. Злость оттого, что мне нечем возразить. Не могу же я признаться, что мне просто… Просто что? Заплатили? Не только. Дали возможность поквитаться? И это тоже, но и этого было бы мало. Дали почувствовать свою важность? Или бросили в бойцовую яму, а я начал отбиваться?

Может, просто выйти? Засмеют же. Но ведь они и так уже смеются. Тихо, про себя, но смеются.

– Давайте для начала построим церковь, – нахожусь я.

Перед тем как закончить собрание, Диана позвала всех вечером в клуб, вызвав лавину одобрительного гула.

Пока все расходятся, ко мне подходит Илья.

– Все прошло интересней, чем я ожидал, – говорит он.

Смотрю на него. Его глаза сияют. Можно подумать, в зале только что завершилась коррида с настоящими быками и тореадорами, а не собрание лающихся друг с другом художников.

Значит, ему эта перебранка показалась попросту интересной. Дальше этого он не увидел. Ну, тем лучше.

– Остальные тоже ко мне относятся так же, как он? – спрашиваю я и киваю на рыжебородого парня. Тот, раздув свою ветровку парусом, причалил рядом с Дианой.

– Нет, ты что? Большинство оценило твою выходку как блестящую провокацию. А каждый современный художник, который хоть чего-нибудь стоит, считается провокатором.

Хочется рассмеяться Илье прямо в лицо.

– Хочешь подружиться с человеком – оскорби его, – сдерживая себя, проговариваю я.

– В смысле? – Илья хмурится и непонимающе взирает на меня, а затем, будто найдя разгадку ребуса, мучившего его уже не первый час, выдыхает: – А пойдем в бар! До клуба еще есть время.

Еще не решив, пойду ли я в клуб, соглашаюсь на бар.

Оказывается, Илья уже успел разузнать, где поблизости можно выпить. Места мало, грязновато, но и в долги забираться не надо ради пары бокалов. Сидим у стойки – так лучше видно миловидную барменшу. Хочу ограничиться пивом, но вскоре Илья заказывает какой-то мексиканский коктейль. Отставать я не желаю, но и рисковать боязно, поэтому беру себе виски с колой.

Я вдруг вспоминаю, что точно так же в баре выпивал с Воронцовым.

– Кажется, я смогу привлечь одного уважаемого человека к участию в выставке. Если ты достанешь номер Воронцова, я договорюсь с ним.

Мое предложение обрушивается на Илью так внезапно, что тот от удивления выдыхает. Он предлагает заключить пари, по условиям которого он обещает оплатить мой следующий заказ, если на выставке будут выставлены картины Воронцова. В случае отказа именитого автора, наоборот, Илья выпьет за мой счет. Соглашаюсь.

Илья делает пару звонков и передает мне салфетку с записанным номером.

Дело за малым.

Воронцов отвечает в тот момент, когда я уже думаю бросить мобильник.

– Да, слушаю, – скрипит голос из трубки.

– Петр, мне бы хотелось продолжить нашу беседу о дряни, – вместо приветствия произношу я. С опозданием понимаю, что художник мог запросто забыть наш разговор. Но смех из трубки разубеждает меня в этом.

Я не успеваю попрощаться с Воронцовым, а Илья уже просит повторить мне за его счет. Может, он оказался впечатлен моими знакомствами, а может, догадался о моем намерении выбрать коктейль подороже.

После разговора с Воронцовым я приободряюсь и рассказываю, как в меня стреляли. Конечно, слегка приукрашиваю. Живо описываю, как стреляли вдогонку: свист пуль над головой, каждый промах – фонтан снега. По восхищенному взгляду Ильи можно подумать, что поверил.

В него, оказывается, тоже стреляли. Дочка прапорщика. Обычно бросаются посудой, а этой стало жалко