Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

– К черту этих бриташек. Задрали уже. Мы с лихвой окупим наши потери за счет китайцев. Вот у них соси, как полагается, причмокивая. А этих козлов можешь послать. Да-да.

Мы присаживаемся напротив нанимателя.

Как псы, ожидающие кусочек мяса. Нет, даже не мяса, а похвалы.

Акуленко откладывает трубку и обращается к нам.

– Ну как наши дела? – без приветствия спрашивает он.

– Выбрали концепцию. Приступаем к основной фазе, – отвечает Данил.

– Так-так, на каком варианте остановились? – Акуленко встает из-за стола и идет к нам. Садится на кресло рядом.

Данил молчит. Догадываюсь, что теперь должен говорить я.

– В основе концепции будет лежать идея репризы – повторения мотива в одном музыкальном произведении. В рамках этой идеи мы сможем подвергнуть критике бессилие современной культуры породить уникальный продукт… – Глаза Акуленко непроницаемые, как мутный лед. – Так мы сможем высмеять и чванливую, напыщенную выставку Максимова, которая разбухала от собственного пафоса.

Кажется, я догадался, как пробиться сквозь лед. Во взгляде Акуленко проскакивает блеск задора.

– Разбухала, словно труп, – добавляет Данил, видимо вспомнив наше недавнее обсуждение.

Хорошо добавил. К месту. Ничего не скажешь.

Хоть Акуленко и не был в курсе нашего обсуждения, но все равно кивнул.

– Это вы здорово придумали, – наниматель кивает и откидывается на спинку кресла.

– Идея за авторством Евгения, – Данил хвастается так, словно речь идет о нем.

– Молодец, Женя, – Акуленко смотрит на меня.

Впиваюсь в брошенный ошметок одобрения. Да, как пес в кусок мяса. Вгрызаюсь клыками, сосу сладкий, жирный сок.

Акуленко смотрит на телефон.

– Сегодня крестины, – говорит он. – Поехали со мной. По пути расскажете все подробности.

Диана отказывается. Наверное, ее достало, что меня хвалят при каждой возможности. А Данил с готовностью соглашается за себя и за меня. Мне даже отвечать не приходится. Ну крестины и крестины. Все равно свободен.

Акуленко накидывает пиджак, и мы спускаемся. Машина уже ждет нас у входа. Меня усаживают рядом с водителем. В салоне повсюду красное дерево. Гладкое, как масло. Кажется, нажмешь – и продавишь. Просторно и заднице удобно. Не думал, что когда-то прокачусь с таким шиком. А может, стоит начать привыкать? А?

Пока виляем по дороге, Данил рассказывает план предстоящей работы. Я больше молчу. Акуленко живо интересуется всеми подробностями. Успеем ли в срок? Что ответил тот художник из Питера? Как отзываются обозреватели? Устраивает ли помещение? Главред старательно рапортует.

Надо вспомнить, как креститься, а то ведь неудобно будет в храме подглядывать за остальными.

Впрочем, когда останавливаемся, крестов с куполами рядом не замечаю. Вместо них кругом обшарпанные стены забытого всеми двора. Зато брошенные здесь машины отсвечивают представительским классом. Несколько мужиков в костюмах курят в углу.

Выходим и, перешагивая лужи, идем к металлической двери. Никакой таблички, только звонок. Акуленко жмет на него. Затем поднимает голову, смотря на камеру. Она уставилась своим черным оком прямо на нас. Дверь распахивается. Проходим внутрь.

Лестница ведет вниз. Она зажата кирпичными стенами. Над ней висит люстра, обвешанная стеклянными побрякушками. Светит она слабо – ступени под ногами едва различимы.

Акуленко спускается быстро и уверенно. Мы с Данилом держимся за стены.

Ступаем на алый ковер. Отрывая от него взгляд, осматриваю коридор впереди: обои и лампы на стенах такие же алые. Если здесь случится кровавая бойня, ничего не изменится. Под потолком в тени извиваются трубы.

Акуленко ведет нас за собой. Доходим до стойки на ресепшене. За ней девушка в черном платье с глубоким вырезом на груди. На ее лице белая гладкая маска, скрывающая все лицо. В прорезях не видно даже глаз. Не говоря ни слова, она покидает стойку. Каждому из нас она вручает по маске. Они такие же, как и на ней, но с вырезом для рта. Вслед за Акуленко натягиваем их. Теперь кажется, будто каждый из нас вопит.

Идем дальше. Из алого коридора попадаем в просторный круглый зал. Он, конечно же, тоже залит алым светом. Под ногами мраморная плитка. К потолку тянутся колонны. Люди, словно тени, снуют между ними. На каждом вопящая маска. Отовсюду слышится шелест голосов.

Это будут необычные крестины.

К нам подходит официант. Он тоже в маске. На подносе у него бокалы с трубочками. Берем по одному и посасываем шампанское. Я выпиваю быстрее всех и долгое время бестолково верчу в руках пустой бокал.

Вот чудачество.

К Акуленко подплывает пара вопящих масок. Из-под каждой из них свисают галстуки. Они что-то шипят, и он им отвечает таким же шипением.

– Что здесь происходит? – улучив момент, я спрашиваю у Данила.

– Потерпи. Скоро все начнется, и ты сам увидишь, – шепчет он из-под маски.

Затем толкает и кивает на Акуленко. Возле него возникает еще одна маска.

– Это Максимов, – поясняет Данил.

Я удивляюсь – то ли встрече с Максимовым, то ли способности Данила узнавать людей по их костюмам. Присмотревшись, я различаю на шее подошедшего человека платок.

Вот франт. Действительно, похож на Максимова.

Вместе с Данилом подкрадываемся ближе.

– Дмитрий, рад тебя видеть, – рокочет маска Акуленко.

– Взаимно, Виктор, – отзывается маска Максимова.

– Как сам? Как дочь? – интересуется Акуленко.

– В последнее время увлекся орнитологией. Знаешь, помогает отвлечься. А дочь про меня совсем забыла. Но я ее понимаю и не виню. Она же сейчас вся в учебе. К тому же в Лондоне легко забыться. Я сам могу пропасть на несколько дней в Национальной галерее.

– Ну, как созвонитесь, передавай привет.

– Обязательно. А сам ты как?

– Ну сам знаешь, как бывает. Планируешь одно, а выходит по-другому.

Словно два соседа столкнулись на лестничной площадке. Один ходил в магазин, а другой мусор выносил: жизнь – как твой поношенный пиджак, на работе – тягостная скука, и по телеку ничего интересного. Хочется плюнуть или рассмеяться.

Вдруг луч света гильотиной срывается с потолка в толпу. Люди бегут из центра, стремясь укрыться в тени. Все разом замолкают.

Толпа напротив расступается. Из нее на козле выезжает обнаженная девушка. Ее пышная грудь упирается в острые рога. Ноги в белых туфлях прижимаются к кучерявой шерсти. Светлые волосы вьются по бледным плечам. Подле всадницы с двух сторон шествует пара качков. Невообразимым образом на них натянули узкие белые трусы. Процессию завершает девушка в черном балахоне. Впрочем, балахон распахнут. Издалека кажется, что это не ткань, а чернила, стекающие по голой коже. В руке у нее блестит лезвие ножа.

Они одни во всем зале без масок.

Девушка на козле останавливается в самом центре освещенного круга. Свет от прожектора искрится на ее волосах. Кожа сияет, как снег