Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

Айлин смотрит, как мимо проносятся огни фар. Взгляд ее потух. Его залила тоска. Всполохи чувств больше не освещают лицо школьницы. Теперь оно похоже на маску. И я с содроганием догадываюсь, что сейчас передо мною та настоящая, неподдельная Айлин, которая обычно надежно укрыта от посторонних глаз. Это пугает меня гораздо сильнее, чем признание в убийстве.

– Нас познакомила мать, – продолжает Айлин. – Она подрабатывала репетитором, и Зверь ходил к ней заниматься. Вскоре мы стали близки. В классе я была изгоем, а отчим постоянно орал на меня. Короче, никто не хотел понимать меня. А Зверь понял. Порой мне казалось, что он знает меня лучше, чем я сама. Этого мне хватило, чтобы влюбиться в него. Ведь мне всегда хотелось раскрыться кому-то. Зверь… откликнулся на мои чувства… Так мне казалось… Мы стали встречаться. Шатались по городу дни напролет. Болтали обо всем на свете. Точнее, болтала я. Зверь был немногословен. Однако он всегда вставлял меткую фразу, чтобы разговор не угас. Наши беседы походили на колесо от велосипеда, которое я раскручивала, а Зверь не давал сбавить обороты.

В голосе Айлин слышится радостный хруст снега в солнечное утро, а сама она улыбается. Но улыбка быстро угасает.

– Спустя несколько дней после нашего первого поцелуя Зверь пропал. Он не отвечал на звонки. К двери тоже не подходил. Я боялась, что с ним произошло что-то ужасное. Ведь он как-то обмолвился о долгах, – пальцы Айлин цепляются в чашку. – Я себе места не находила. Могла несколько часов проваляться в кровати, а затем пойти таскаться по улицам. Но вот наступил день занятий с моей матерью, и Зверь явился к нам, будто и не пропадал никуда. Увидев меня, он лишь кивнул… На его равнодушие я хотела ответить тем же, и когда он вновь вышел в коридор, я осталась сидеть в своей комнате. Но как только дверь захлопнулась, я вздрогнула от страха, что могу вновь потерять Зверя. Я бросилась к нему, догнала и спросила, где он пропадал. Я была готова поверить во все что угодно. Но Зверь честно признался, что не хотел меня видеть. Голос его звучал ровно и спокойно, но вот глаза были полны ликования и звериной ненависти. Он знал, что я страдала, и радовался этому. С тех пор я и начала называть его Зверем.

Айлин замолкает. Взглядом сверлит чашку. Я рта не раскрываю. Боюсь своим грубым словом пошатнуть хрупкое молчание, повалить его и разбить. Ведь осколки могут ранить беззащитное юное сердце, на которое мне позволили взглянуть.

– Он позвонил на следующий день и как ни в чем не бывало позвал гулять. Я, конечно, согласилась, – Айлин решилась продолжить, но взгляд не подняла. – Через некоторое время он вновь пропал, но потом снова объявился. И это повторялось из раза в раз. Как-то после очередного исчезновения Зверь ввалился в нашу квартиру поздним вечером. Он весь вымок под дождем, и его трясло. Оказалось, он болен. Мама ухаживала за ним всю ночь, а под утро Зверь признался ей в любви. Та в испуге и смущении рассказала об этом мне. Она ведь не знала о моих чувствах к нему. И тут я все поняла. Зверь общался со мной только из-за того, что видел во мне мою мать. Отчим тоже о чем-то догадался и потребовал прекратить занятия со Зверем. К моему удивлению, мама заупрямилась и не бросила Зверя. Мне кажется, она хотела помочь ему. Он продолжил ходить к нам, что выводило отчима из себя. Он орал на мать, а та орала на него, обзывая параноиком и психом. Мне стыдно, но я хотела, чтобы отчим ударил мать. Но он держал себя в руках.

Речь Айлин, до этого медленная и отстраненная, вдруг ускоряется, как речка перед порогами.

– После того, как правда открылась мне, я отстранилась от Зверя. Но он продолжал мучить меня, названивая мне. Я не выдержала и выложила ему все, что мне было известно про его чувства к моей матери. А еще попросила оставить меня в покое. Зверь отступил, но лишь на время. Несколько дней спустя он подкараулил меня на улице и предложил дружить. Если бы он предложил это по телефону, я бы нашла силы отказать ему. Но столкнувшись с его понимающим взглядом… я не смогла отказаться. Мы вновь стали встречаться. Реже, но каждая встреча изводила и мучила меня. И все чаще я замечала звериный блеск в его глазах, – Айлин вдохнула так, словно собиралась нырнуть, и продолжила: – Во время одной из таких встреч я обмолвилась, что мы собираемся в горную экспедицию. Зверь расспросил меня о подробностях, а потом утратил к теме всякий интерес, как это часто с ним бывало. Каково же было мое удивление, когда мать сообщила мне, что Зверь едет с нами. Он ей наплел что-то про проблемы в семье и про необходимость уехать. Этого оказалось достаточно, чтобы мать согласилась. Не стоит и говорить, как негодовал отчим. Но Зверь все равно поехал. Вместе с еще шестью туристами мы начали подъем на вершину. Идти нужно было три дня. Два из них прошли мирно. Зверь молчал, а отчим не обращал на него внимания. Ночью перед финальным подъемом Зверь признался мне, что пошел с нами, желая убить отчима. Так и вымолвил в тишине палатки. Я ему не поверила. А потом налетела буря, и впереди колонны, где шли отчим и Зверь, началась драка. Все разбежались. Начался хаос. Я пыталась отыскать хоть кого-то, но что там… Я едва могла различить собственные руки. Вдруг я услышала чей-то крик и бросилась к нему.

Айлин глубоко вдыхает, будто хочет повторить бросок.

– Сквозь метель я различила двух человек. Я не видела их лиц, но сразу узнала отчима и Зверя. Они дрались. Зверь повалил отчима и взобрался на него. Я кричала что-то, но меня не слышали. Я не слышала даже саму себя. Зверь начал душить отчима. Тот уже почти скрылся в снегу. Я… подбежала и налетела на Зверя. Сбила его с отчима, и мы покатились вниз, прямиком в ущелье…

Айлин отрывает взгляд от окна и осматривается. Кажется, она удивлена. Из бурлящей снежной бури она перенеслась в ленивые весенние будни. Она замечает остывающий капучино и отпивает из чашки. Руки ее дрожат.

– Зверь погиб, а мне повезло.