Девочки - Анжелика Николаевна Королёва

Обычно эта тема возникала перед большими школьными праздниками. Накануне, за две-три недели, в вожатскую набивалась толпа школьников, здесь же были: репетиционная комната, примерочная, цех по изготовлению всего, что было нужно к праздникам и просто место встреч. Тут же они распределяли роли, решали, кто и что принесёт из дома, в каких костюмах будут играть, что изменят и кого позовут. Иногда они просто сидели и болтали просто так, чтобы не идти домой.

После уроков зашла вся «банда» старшеклассников и, так как кружка сегодня не было, они быстро обсудили моменты, которые не получались, поговорили о костюмах, о гриме и музыке и собирались расходиться. Паша веселился, пытался даже заигрывать с Анн Степанной, серьёзно смотрел на неё, у него получалось смешно, потому что она встречала его томный взгляд равнодушно, и он прекратил. Лариса грустила. Когда всё обсудили, Паша с Лерой ушли, за ними все остальные, а Лариса осталась.

– Анна Степанна, можно спросить?! – начала Лариса, поглядывая на дверь.

– Валяй! – ответила Аня, выглянула в коридор, никого рядом не обнаружила, закрыла дверь на щеколду и со вниманием посмотрела на Ларису.

– Вы же знаете, что мы с Пашей дружим? – продолжила та.

– Догадываюсь. А что такое? – спокойно ответила Аня, не вдаваясь в детали, но и не делая вид, что ничего не понимает.

– Ну, вообще, у нас с ним всё было, понимаете? – Лариса покраснела.

– Так, но… а чего это он с Созоновой так резвится? – проговорила она немного с родительской ноткой в голосе, но потом улыбнулась, понимая, что не надо сейчас Ларисе никаких нравоучений.

– Об этом я и хотела поговорить. – Лариса заплакала то ли от Аниного строгого тона, то ли от того, что она попала в больное место, то ли от того, что долго терпела и не с кем было поговорить, она продолжила сквозь слёзы. – Я думала, он, а он… – Лариса заревела ещё больше.

– Пореви-пореви, это лучше, чем носить в себе, – она подошла к ней, погладила по-матерински по волосам, Лариса всхлипывала, кивала, было видно, что именно этого ей не хватало больше всего. Когда проревелась, они продолжили разговор.

– Что мне делать, Анна Степанна? – чуть всхлипывая, но уже более спокойно продолжила она.

– Да, ничего и не делай. Он же умный парень, он всё видит. Но не надо ему это так показывать явно, а то, я смотрю, он уже загордился. Ой, Ларис, ты такая же дурочка, как я. Думала, переспите – и он твой? – спросила Аня доброжелательным тоном.

– Если честно… да, – тихо ответила Лариса.

Долго они говорили, выработали целую стратегию общения Ларисы с Пашей, решили игнорировать его, «включить дурочку», будто ничего не было, смело общаться с другими мальчиками, прекратить смотреть на него рабскими глазёнками и ходить за ним по пятам. Аня порадовалась не только за свою подопечную, но и за себя. Она говорила с Ларисой уверенно и была рада, что её плачевный опыт пригодился, а главное, что они вместе решили, что не дадут в обиду девчонок. От этой мысли и от совместно придуманной мудрости они развеселилась и решили разойтись по домам, посмеиваясь и представляя, какие Паша завтра сделает глаза от того, что Лариса станет другой.

* * *

Варя Мухина, подруга и однокурсница Машки и Ани, между ними просто Муха, тоже приехала в Амози́тск, к Машке, но на день раньше Ани. Они сначала только хотели встретить новый, 1992 год, а выяснилось, что прорываться по жизни веселее вместе. Машка, она же Маши́нда, Маня, иногда Мака́рыч, была в декретном отпуске по уходу за сыном Валериком, которого родила через месяц после окончания училища.

В её малогабаритной двухкомнатной квартире они и зажили ско́пом: Аня с Варей, Маши́нда, её муж Борис, здоровенный, долговязый детина под два метра ростом, добрейший, покладистый и ранимый человек, и улыбчивый кудрявый Валерик с кошкой Ши́лкой, полное имя Шинши́ла, которую неизвестно откуда принёс сердобольный муж. Сначала жили дружно, но потом, то, что и раньше, видимо, было непрочным, начало прорываться наружу.

Ругаться Машка и Боря, а лучше сказать – соба́читься, стали часто и очень театрально. Надо сказать, что Борис окончил их же училище, тот же курс, у того же самого мастера режиссуры, только на два года раньше. Эта парочка познакомилась, когда Боря был на последнем курсе, а Машка на первом. Почти сразу они поженились, стали жить в общежитии, а потом уехали к Маши́нде в Амози́тск. Сначала всё было спокойно, а когда родился Валерик, домашние спектакли становились один забавнее другого, теперь же у них появились сочувствующие зрители. Маши́нда и Боря с удовольствием демонстрировали на них свои таланты.

Особенно отличалась Машка, и было на что посмотреть, правда, со временем это стало всем надоедать, потому что репертуар был скудным, в духе «сам дурак – сама такая». Боря отвечал мягче и интеллигентнее, Машка шла напролом, как танк, и не выбирала выражений. Полгода они весело уживались таким муравейником, но вскоре все стали уставать, да и хозяйка невольно давала понять, что быть гостеприимной становится всё сложнее. Девчонки и сами понимали, какими бы хорошими подругами они ни были, а совесть надо иметь.

Маши́нда напрямую не говорила, что они мешают, но это чувствовалось, и им самим хотелось разъехаться: Варя мечтала свободно пройти по квартире в ночной рубашке, нижнем белье или совсем без него, Аня была солидарна с ней.

Да и атмосфера в семье Макаровых накалялась всё сильнее, а в момент спектакля-битвы хотелось уйти из дома или дать кому-нибудь из любящих супругов по башке, и этот кто-то был явно не Боря. Девчонки говорили Машке, что она напрашивается на скандал, но всякий раз она умудрялась рассказать обстоятельства и подробности очередной ссоры так умело, что всё поворачивала в свою сторону, будто они не были рядом и не слышали всего с самого начала.

Боря был не боец, в отличие от Машки, и она прекрасно это понимала, но с бычьим упорством переделывала его под себя и заставляла быть таким, каким хотела его видеть. Он всё приглядывался, ждал, когда хаос и глупость закончатся и будет как раньше. С профессией у него ничего не получалось, спектакли ставить никто не звал, идти подрабатывать в Дом культуры он не хотел, а ожидание работы было невыносимо. Но больше всего он уставал от скандалов с женой, они были ему неприятны и несвойственны. Каждую подобную перепалку он