Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Это чтоб вы вшей не наплодили, – хохотнул офицер.

– Ты о своих вшах беспокойся, сука! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Кто сказал, выйти из строя! – заревел офицер.

Народ ответил молчанием. Вновь послышалась отборная брань. Наругавшись вдоволь, беляк несколько успокоился и заявил, что условия содержания будут со временем улучшены. Пленных вновь загнали в казарму, и вскоре охрана принесла два бака с похлебкой. На сей раз это была баланда из старой ржавой соленой рыбы, мороженой картошки и какой-то крупы. Есть такое пересоленное варево было почти невозможно, но голод не тетка, пленные хлебали эту баланду, а потом, мучимые жаждой, требовали кипятка или хотя бы воды, но караульные отвечали бранью, и тогда люди стали лизать лед на промерзших стеклах. Даже этой кормежки не хватило на всех.

– Проклятые палачи, сатрапы! – неслось со всех сторон.

Люди, на глазах, слабели от недоедания. Неизвестность порождала в душах некоторых узников отчаяние. В который раз Арсений с благодарностью вспоминал наставления и советы старого солдата Евсеича. Его ловкость и привитые молодому партизану навыки помогли и на этот раз. Сеня вырезал из палки немудреную деревянную ложку и пользовался ею на зависть соседей. Он наотрез отказывался давать ее кому-нибудь в пользование и оказался прав. Когда, впоследствии, у пленников появились ложки, то после еды их никто не мыл и началась дизентерия. Арсений же после еды тер ложку снегом, выскабливал финкой до белизны, и это в очередной раз помогло ему не заболеть.

Унылой чередой потянулись дни заключения. Предоставленные сами себе бывшие красноармейцы кто как мог проявляли себя. Одни замыкались в молчании, другие слонялись без дела, клянчили табак и приставали с ненужными разговорами. Появились нытики и агрессивные вымогатели. Словом, в трудный час многие явили свое дурное начало. Однако большинство пленных вели себя вполне достойно. Люди сходились по интересам или по землячеству в отдельные группы, тем самым пытаясь как-то скоротать время и не впадать в уныние.

Арсений тоже нашел троих интересных собеседников, которые к тому же оказались неплохими товарищами. Из обрывков старых газет, размоченного хлебного мякиша и бумаги они общими усилиями изготовили карты, а из нарезанных кругляшков палки вырезали незамысловатые шашки. Расчертили кусок жести на клетки и развлекались, коротая время за игрой, рассказывая о прочитанных книгах, о житейских историях и попросту травя анекдоты и байки. Играли без ставок на интерес. Арсений, еще в пору своего беспризорного отрочества, хорошо освоил картежную игру и даже водил дружбу с некоторыми шулерами. Один из них, «стирашник» Леня, был его добрым приятелем. Стирашниками в ту пору называли шулеров, которые стирали кожу на подушечках пальцев настолько, что чувствовали на картах мельчайший крап. Леня научил Сеню многим премудростям шулерского ремесла, и тот даже, одно время, стал азартным игроком, но поборол в себе эту страсть, видя как азарт порой приводит людей к трагедиям и даже лишает их разума. Примером тому был тот же Леня, который регулярно посещал одного богатого владельца ресторана – армянина по национальности. Он приходил к нему в условленное время и говорил: «Ну что, Вазген, я пришел за жалованьем».

Ресторанщик не мог удержаться от соблазна и, ругаясь, стремился взять реванш.

– Ничего, Левон, – кричал он, – я тэбе все равно обыграю!

Начиналась игра, и Вазген, в очередной раз, проигрывал шулеру все деньги, и даже часть имущества. Он готов был спустить все, но Леня прекращал игру и, забрав из кассы солидную сумму денег, говорил отчаявшемуся кавказцу: «Ничего, Вазген, ты еще отыграешься, а пока работай, богатей, а я в другой раз приду. Сразимся по новой. Тогда уж тебе непременно подфартит».

Один раз Арсений и сам крупно проигрался, но после этого дал себе зарок не играть на деньги и крупный интерес. Так что «лакшать» в карты он умел, но с той поры наотрез отказывался от ставок. Так и теперь он не принимал залогов со стороны собратьев-арестантов и не позволял это делать своим новым товарищам. Дело в том, что, сидя взаперти, народ все больше озлоблялся и среди бывших сослуживцев и, особенно среди чужаков, часто стали вспыхивать ссоры, которые порой завершались кровавыми драками. Проигрыш какого-нибудь психованного азартного игрока мог спровоцировать драку с увечьями и довести даже до смертоубийства.

Молва о силе и выносливости помогала молодому партизану держать на расстоянии уголовников и дебоширов. Однажды Арсений все же не удержался и вступил в конфликт с одним из уголовников. А дело было так. Как всегда, по обыкновению, Сенина компания сидела на нарах возле печи и играла в карты. Игра в «дурачка» не требует особых талантов. Ребята переговаривались, шутили, не обращая внимания на остальных сидельцев. Один из арестантов, судя по ухваткам мелкий уголовник, стоял поблизости и наблюдал за игрой. Сначала он молчал, но потом начал давать советы игрокам. Один из Сениных товарищей, еврей, фельдшер по специальности, Эммануил – худощавый задумчивый молодой мужчина в очках, вежливо попросил зеваку не вмешиваться в игру. Приблатненный, по прозвищу Куль, взъерепенился и «погнал волну»: «Ты че, пархатый, будешь мне указывать, какой базар вести? Щас выкину тебя с кона, раз ты не мерекаешь в игре. Ишь уселся в тепле. А ну вали, уступи место, косорукий».

Эммануил и не подумал двинуться с места. «Послушай, – сказал он, – я тебя лишь попросил не лезть в игру со своими дурацкими советами и репликами, так что ступай своей дорогой, сваргань карты и играй сколько душе угодно».

Дело принимало дурной оборот. К месту ссоры стали подходить любопытные, среди которых было несколько таких же урок, приятелей Куля.

С детских лет Арсений был приучен с уважением относиться к людям разных национальностей. Он и сам не знал, кто он, – русский по матери и украинец по отцу. Почти всю сознательную жизнь прожил на Дальнем Востоке, где говорил и думал только по-русски. Он всегда помнил урок, который еще на Украине преподал ему отец. В селе, где они жили, а его батька учительствовал, часто появлялся молодой бедный еврей, которого все звали Хайма. Он приезжал на двуколке, запряженной старой клячей, и, двигаясь по улицам, выкрикивал лишь одну фразу: «Бабы – яйца, бабы – яйца». Селянки несли ему лукошки с яйцами, а он взамен давал им иголки, наперстки, нитки, дешевые бусы, бисер и прочую мелочь, необходимую женщинам в повседневной жизни. Хохлушки вполне добродушно воспринимали нищего Хайму, подшучивали над его бедной одеждой, спрашивали, когда он разбогатеет и найдет богатую невесту. Хайма отшучивался и записывал их заказы: чего надобно привезти из Каменец-Подольска в следующий раз. Мужики