Чёрная месса - Габриэль Легэ

Прорицательница растерянно погляделась вокруг. Возле нее находились врач Везу и хирург Морель, которые после краткого исследования заявили, что она в состоянии вынести пытку.

Итак, для Катерины более не осталось сомнения: маркиза Монтеспан забыла о своих обещаниях. На этот раз все окончено. Вот и покровители покинули прорицательницу, беспощадно отдали в жестокие руки палача.

Тогда, при осознании всего этого, к Вуазен вернулась стойкость. В ее уме родилось внезапнее решение. Раз пытка неизбежна, так как Катериной Вуазен пожертвовали, зачем же ей долее упорно молчать? Она все скажет – все, что знала о всех святотатствах и беспутствах, даже преступлениях, какие она совершала для маркизы Монтеспан, и об участии, которое в них принимала маркиза. Вуазен пощадит ее не более того, как щадила своих сообщников, и донесет на нее, как донесла на всех своих знатных клиентов.

В темноте Катерина искала глазами судью, которому было поручено допросить ее, и увидела помощников палача, у подножия одного столба выбиравших среди нагроможденных в кучу приспособлений пытки те, которые послужили бы для мучений нынешней жертвы.

Вуазен была готова подозвать палача, когда он, пользуясь невниманием судей, отошел от помощников и быстро направился к пыточному стулу, на который должны были посадить прорицательницу, после того, как ей сделают «предостережение». Он наклонился к ней, и приговоренная услышала фразу, которую тот прошептал ей на ухо.

– Мужайтесь! Ничего не бойтесь, вы не будете страдать… О вас заботятся… Не признавайтесь ни в чем и притворитесь, что вам больно.

В чрезмерном страхе от предстоящей агонии, удивленная Катерина попробовала подняться, повернула голову и старалась рассмотреть того, чьи слова заронили надежду в ее душу. Но этот человек, уже присоединившись к помощникам, продолжал свои зловещие приготовления.

Вуазен волновали самые разнообразные мысли. Верно ли она услышала? Была ли еще настолько жалостлива маркиза Монтеспан, чтобы избавить от невыразимых страданий ту прорицательницу, которая некогда привела ее к славе и богатству?

По приказанию судьи помощники палача принесли инструмент пытки, оказавшийся «испанскими сапогами». Это были дубовые доски – по две доски для каждой ноги – с многочисленными отверстиями, через которые пропускалась веревка, служившая вместо шнурков. Доски прикладывались к ноге пытаемого справа и слева, каждый «сапог» зашнуровывался, а затем обе «обутые» ноги с помощью ремней стягивались вместе так, чтобы те доски, которые находились с внутренней стороны, почти прилегали друг к другу.

Тогда помощник палача вставлял между этими средними досками клин, а другой помощник посредством страшного удара колотушкой заставлял клин входить глубоко между «сапогами». В результате нога сгибалась ниже колена в том месте, где это не предусмотрено природой: слышался крик пытаемого и сухой треск сломанной кости. Восемь раз палачи возобновляли свою бесчеловечную работу, во время которой судьи бесстрастно допрашивали пытаемого, а секретарь вел протокол допроса.

Кровь окрашивала раздавленную кожу, и несчастный, оставшись совершенно без сил, делал последнее признание, или, что было почти исключением, не признавался ни в чем и уносил тайну в могилу.

* * *

Между тем Клод Амио сам присматривал за подготовительными работами своих помощников.

– Все ли готово? – спросил Безон.

– Все готово, – ответил палач.

Судья приблизился к приговоренной, рассматривал ее несколько минут, затем сурово сказал:

– Катерина Дезэ, я призываю вас в эту последнюю минуту сказать правду о том, о чем вы до сих пор умалчивали, назвать имена ваших сообщников и рассказать о деяниях, о которых вас допрашивали.

– Я сказала все, что знаю, – ответила Катерина. – Пусть меня заставят перенести какие угодно пытки, но я не могу ничего более сказать. Я прошу Бога дать мне сил вытерпеть страдания, раз ему угодно, чтобы я страдала.

Помолчав, судья спросил:

– Еще раз, Катерина Дезэ, я призываю вас: не давайте себя пытать и скажите правду.

– Да будет милостив ко мне Бог, сударь.

– Хорошо! Пусть к ней применят первый клин обыкновенной пытки, – приказал судья.

Это было исполнено. Один из помощников палача ударил колотушкой.

– Признаете ли вы, – произнес Безон, – что носили порошки в Сен-Жермен, и скажете ли нам, кому предназначались эти порошки?

– Я никогда не была в Сен-Жермене, никогда не носила туда порошков, я совсем не знаю госпожу Дэзэльё и никогда не имела с ней сношений.

– Продолжайте! – сказал судья помощнику палача. Между сапогами вставили второй клин и ударили по нему.

– Ах, Бог мой, Бог мой! Ах, Святая Дева, сжалься надо мною! – воскликнула прорицательница.

По знаку Безона колотушка ударила по третьему клину.

– Пощадите! Пощадите! – восклицала Катерина. – Но я ничего более не знаю, ничего более… Что вы хотите заставить меня сказать?

В действительности Вуазен не чувствовала никакой боли. Помощники палача совсем не сильно стягивали ремни, которые обхватывали обе «обутые» ноги, и прорицательница первая была заинтересована в том, чтобы скрывать этот обман, а потому кричала, стонала и чудесно играла свою роль. Судья, следивший за проведением пытки, не мог подозревать сообщничества палача.

При каждом новом запирательстве прорицательницы помощник палача, по приказанию судьи, помещал новый клин и ударял.

В последний раз Безон повторил свое требование, и в последний раз слуга ударил.

– О! Пощадите, пощадите, сударь! – молила Вуазен. – Сжальтесь надо мною! Посмотрите, как я страдаю… В моем положении, когда не ожидаешь ничего, кроме смерти, я умножила бы свои несчастья, не признавшись в истине пред тем, как дать отчет в моих действиях Богу.

Наконец, надеясь на признания, Безон наклонился к ней и почти благосклонно сказал:

– Говорите, Катерина Дезэ, говорите, и всеблагой Бог, отец милосердия, простит вам ваши преступления.

Слабым голосом, как будто бы пытка истощила ее силы, Катерина прошептала:

– Я никогда не носила порошков ни в Сен-Жермен ни в Версаль… Я совсем не знаю госпожи Дэзэльё и все, что могу повторить для очищения моей совести, так это-то, что большое количество лиц всякого рода сословий и положений обращались ко мне, желая смерти других лиц, и что распутство было главной побудительной силой всех этих преступлений… Теперь пощадите, сударь, и не продолжайте далее пытки…

Пытка всегда приостанавливалась на восьмом клине, и Вуазен перенесла ее до конца.

– Пусть ее разуют, – приказал судья, – и отнесут на тюфяк. Завтра утром ее отошлют в Бастилию, а оттуда на Гревскую площадь, для вручения главному палачу, после того как она покается в соборе Богоматери, как это предписано судьями пламенной палаты.

И, повернувшись в глубину залы, он прибавил:

– Господа исповедники, вы можете начать свою священную обязанность. С этой минуты приговоренная принадлежит только Богу, и с этих пор только Бог будет ее судьей.

Два монаха в черном одеянии приблизились к ней.