Чёрная месса - Габриэль Легэ

В длинном письме на имя монарха он доносил о полученных заявлениях и с откровенностью, делавшей честь его прямодушию, прибавлял:

«Я совсем не думаю, что теперь надо доказывать очевидность всех этих деяний и сообщать народу. Напротив, я задумываюсь, что случилось бы, если бы благоразумие короля не дало ему предвидеть (как оно сделало) все неудобства, какие заключаются в этом деле. Его величество, благодаря Божьей милости обладающий превосходным умом короля и владыки, проверил все факты. А если бы он этого не сделал, согласно взглядам короля, судьи и отца своих подданных, то в этом случае долг и обязанность тех, кого королю угодно назначить для этого дела, – смиренно молить его величество прежде всего проверить дело и обсудить его, как подобает, по-божески, королю и его слугам. Если потребуется правосудие короля и его представителей в столь неприятных обстоятельствах, следует ли обнародовать все ужасы, о которых говорили и которых еще прибавится впоследствии? Или можно поступить иначе? Признаюсь, что мой разум меркнет при рассмотрении всех обстоятельств, которые я пробовал исследовать, как судья и как подданный. И какие бы по долгу службы я ни делал усилия, чтобы отрешиться от всего, кроме исполнения долга, не могу согласиться с тем, что может быть предложено как надежное и справедливое решение. С одной стороны, надо опасаться распространения ужасных слухов, чьих влияний и последствий нельзя предвидеть. С другой стороны, по-видимому, нельзя скрыть подобного зла, столь давнего, которое только что обнаружили в царствование великого короля, в руку которого Бог вложил столь великое могущество и безусловную власть.

Подобное зло появлялось и в другие века, и вследствие ли государственных соображений или вследствие упадка государственной власти, как только знатные личности оказывались замешанными в эти несчастные дела, действие правосудия почти всегда прерывалось. Может быть, король, способный, благодаря своей просвещенности, различать, что справедливо, а что худо, истребит эти ужасные преступления, оскорбляющие величие самого Бога, и накажет тех, кто замешан в эти дела об отравлении, – этих гнусных людей, называемых законом врагами рода человеческого. Ведь расследование подобного дела предпринималось принцем, братом вашего величества, но откладывалось под благовидными предлогами, которыми привыкла прикрываться ложная политика. Вот, однако, такое же происшествие, такие же причины и такие же затруднения, какие появлялись когда-то, и в этом стечении обстоятельств я снова признаю, что не могу из-за моих особых взглядов проникнуть сквозь густой сумрак, который меня окружает.

Я прошу дать мне время, чтобы обдумать это лучше, но, может быть, после того, как я хорошенько об этом подумаю, то увижу еще меньше, чем сейчас. Я уже знаю, что есть много неудобств в том, что я предлагаю, и что было бы приличнее, насколько позволяет суть этого несчастного дела, поскорее его закончить. Но после того, как я хорошо обдумал и рассмотрел все, что доступно моему разуму, я не могу предложить ничего другого, как только искать новые доказательства и между тем ожидать помощи Провидения, которое при самых неудачных начинаниях, какие можно себе вообразить, позволяет разобраться в бесконечном количестве странных дел, что необходимо для решения большого дела. Все, что до сих пор случилось, заставляет меня надеяться, и я очень сильно на это уповаю, что Бог окончит исследование этого омута преступлений и в то же время укажет средство выбраться из него, и, наконец, подскажет королю решение, которое надо принять в столь важном случае».

О, ужасные, бесконечные, мучительные часы, проведенные королем при чтении и перечитывании всех фраз этого доклада и выискивании мельчайших нюансов в обвинительных документах этого дела!

Раздавались голоса, воззвания жертв, взывавших к справедливости. Но мог ли Людовик обнародовать подобный скандал, не омрачив блеска двора и безжалостно поразив ту женщину, которую когда-то любил, и которая была матерью его детей?

И, однако, вопреки столь серьезным обвинениям, какие ему пришлось выслушать и какие еще предстояло услышать, в его душе оставались сомнения.

Никогда король, несмотря на его решительность, обычно ему свойственную, не проявлял столько неуверенности. Желая, во что бы то ни стало, выйти из этой неопределенности, он снова вызвал в Сен-Жермен министров Лувуа и Кольбера, а также Ларейни.

Когда они собрались в кабинете короля, он сказал им со своей обычной любезностью.

– Господа, зная вашу преданность мне, я с полным доверием призвал вас сегодня… Я обращаюсь к вам, чтобы рассеять тревогу, терзающую меня при виде столько преступлений и несчастий.

Министры и начальник полиции поклонились.

Король с минуту собирался с мыслями.

Видимо его охватило волнение.

– Узники моей Венсенской тюрьмы, – сказал он, – обвиняют знатных лиц. Они осмеливаются даже произносить имя маркизы Монтеспан… Что за выводы, господа, вы делаете из свидетельств этих презренных? Прошу вас говорить без обиняков.

Затем, обращаясь только к Ларейни, он сказал:

– Вам первому слово. Не вы ли высказали мне несколько дней назад ваши опасения? По-видимому, вы приписывали большую важность расследованию вашего сыщика Дегрэ, и, думаю, я угадал, что вы были почти убеждены в виновности маркизы, когда передавали мне пергамент и браслет.

– Это правда, государь, но сегодня я не знаю, что думать. Вот почему в моем последнем докладе я считал нужным сообщить вашему величеству о моих колебаниях. Чем более я допрашиваю виновных, чем более я сравниваю их показания, тем более я сомневаюсь… С тех пор, как ваше величество поручили мне предварительно расследовать это ужасное дело, неопределенность фактов, – что я должен признать, – и пробелы в расследовании дела заставили меня пребывать в нерешительности… Если казалось, что мои предположения до сих пор следовали в одном направлении, а не в другом, то противоречащие моему мнению подозрения и предположения многочисленнее и даже сильнее. Я сделал, что мог, когда исследовал эти доказательства и предположения, чтобы быть уверенным и убежденным в своей правоте, но я не сумел достичь цели.

Король внимательно слушал.

– Напротив, я искал, – продолжал Ларейни, – все, что могло меня убедить, что мои предположения ложны, и все равно не сумел прийти к выводам. Может быть, свойство этих необычайных дел невольно вызывает у меня более опасений, чем это допустимо. Может быть, схожесть между этим исключительным делом и многими другими подобными преступлениями, которые доказаны в этом процессе, вызывает у меня некоторого рода предубеждение… Это потому, что я не могу не видеть и не замечать, что в этом несчастном процессе есть подобные деяния, поначалу представавшие в таком же мраке, но доказанные впоследствии особым повелением Провидения, и по которым судьи пламенной палаты уже начали выносить приговоры. Может быть, особое руководство Провидения позволило судьям видеть, что с целью малейших