Чёрная месса - Габриэль Легэ

опустив глаза, ни о чем более не думала, как о смерти. Ее губы шептали молитву. Колдунья, несмотря на то что посвятила себя культу сатаны, соблюдала религиозные обряды и пугалась при мысли о вечных мучениях. Несмотря на отпущение грехов, данное главным исповедником, она страшилась предстать пред своим Верховным Судьею. Она вспомнила все годы своего чудовищного существования и смирилась, прося в глубине души прощения у Бога. Она совершила столь чудовищные преступления, что искупить их невозможно, и она не смеет надеяться на божественную милость. В этот мрачный день, под конец ее жизни, Вуазен подвигалась вперед, охваченная угрызениями совести, с глубокой горестью, отпечатавшейся на ее лице.

Громадная толпа двигалась среди тесных рядов королевской стражи, от самой паперти до места казни, которое виднелось по ту сторону реки.

Шествие перешло мост Богородицы, с трудом достигло Гревской площади, где остановилось, и снова приговоренную заставили выйти из колесницы.

Неподвижная Вуазен, поддерживаемая помощниками палача, отвечала слабым голосом на молитвы главного проповедника. Вдруг она заметила костер, окруженный конными стражами. Она отвернулась, чтобы не видать груду хвороста, лежавшего там, где она сейчас испытает последние и самые жестокие человеческие страдания. Но против воли ее взор упорно направлялся на костер. Телесная природа брала свое: Катерину пугала не смерть, а страшные мучения, предшествующие смерти. Она чувствовала, что изнемогает.

Вдруг она вспомнила о маркизе Монтеспан. Что если маркиза еще раз проявит свое милостивое могущество? Так как благодаря маркизе Катерину избавили от мучений пытки, может быть, сократят и агонию? Эта мысль придала сил. И Вуазен с меньшим содроганием рассматривала роковой костер!

В самой средине Гревской площади, спускавшейся к реке, виднелась площадка из камней, где лежали поленья и солома. Все это было облито маслом и древесной смолой. Посредине находилась железная скамья, прислоненная к столбу, и на этом зловещем возвышении ожидал мужчина с суровыми чертами лица, что-то вроде великана, лет около сорока.

Это был палач.

Помощники палача схватили Вуазен. Вся занятая теперь мыслями о своем спасении от мук, она произносила молитву.

– Святая Дева! Святая Дева! Сжалься надо мною! – И в то время, как Катерину поднимали на костер, слышно было, как она шептала по латыни:

– …In manus tuas, Domine, commendo spiritum meum[64].

Палач принял ее в свои руки, посадил на табурет и приковал к столбу. Затем, покрыв ее соломой, чтобы спрятать от алчных глаз толпы, склонился к Катерине и в качестве последней милости или потому, что ему щедро заплатили, удушил ее ловким движением руки, несмотря на решение пламенной палаты, приказавшей сжечь преступницу на костре заживо.

В эту минуту главный исповедник запел «Salve, Regina»[65], которое внимательная толпа подхватила хором.

– Salve, Regina, Mater misericordiae, vita, dulcedo et spes nostra, salve…[66]

Тогда помощники палача взяли смоляные факелы, зажгли их о жаровню и подожгли с четырех углов костер. Густой и черный дым поднялся к темным облакам.

Вскоре со всех сторон показалось пламя. Воздух наполнился запахом жареного мяса. Всю ночь поддерживался огонь, и Дегрэ в присутствии помощников охранял место казни, чтобы сдерживать на расстоянии нетерпеливый народ, готовый ограбить прах ворожеи, ведь, по старинным поверьям, останки волшебниц должны приносить счастье.

И так Катерина Дэзэ, существовавшая благодаря легковерию высокопоставленных лиц, даже после своей смерти оставалась предметом суеверия. Она продолжала оказывать свое странное влияние на умы, и к ее останкам относились, как к реликвиям, припадая к которым, просят совершить чудеса.

На рассвете, когда все было кончено, помощники палача собрали прах Вуазен, после того, как палач, согласно предписанию приговора, сделал вид, что развеял прах с помощью лопаты на все четыре стороны.

Дегрэ стоило большого труда, чтобы защитить людей, несших пепел к Сене, от взбунтовавшейся толпы, которая набросилась на них, как будто желала вернуть украденное сокровище.

Глава XXVI

Испытание для маркизы

Обещания маркизы Монтеспан, переданные Катерине Гибуром, были исполнены.

Купленный ценою золота палач подвергнул приговоренную лишь подобию пыток, а главный палач Парижа, любовницей которого она была, удостоил ее последней милости, избавив от ужасных страданий на костре.

Однако, маркиза не чувствовала себя защищенной от всевозможных опасностей, несмотря на то, что отравительница до последнего отрицала свои связи с ней.

Задержание госпожи Дэзэльё беспокоило маркизу. Хоть наперснице и было выгоднее всего молчать, но она, может быть, ослабеет пред угрозами Лувуа или поддастся на хитрости Ларейни. Следовало бояться важных разоблачений.

События должны были подать маркизе к этому повод.

В то время как пламенная палата неустанно преследовала свои цели, главный начальник полиции с похвальным усердием со своей стороны долго, ежедневно допрашивал обвиняемых.

Поставленная в тупик вопросами, потерявшая стойкость, Маргарита Вуазен, дочь Катерины, первая после Лезажа решилась на признание.

Маргарита выразила негодование, узнав, что маркиза, так же сильно виновная и являющаяся причиной всех несчастий матери, не добилась избавления Катерины Ваузен от ужасной казни. От чрезмерной любви к матери, которая покинула этот мир, девушка одинаково возненавидела фаворитку, Лезажа, Романи и аббата Гибура, поэтому без колебаний открыла все. Не желая никого щадить, она прямо заявила, что маркиза Монтеспан приходила на улицу Борегар искать средства отравить герцогиню Фонтанж.

– Романи, – уверяла она, – должен был стать исполнителем преступления, и это решение не было принято только потому, что маркиза Монтеспан потерпела неудачу в других своих делах, из-за которых другие заговоры остались без последствий. По счастью, Романи не мог попасть к герцогине Фонтанж и посягнуть на ее жизнь. Но с тех пор моя мать несколько раз носила порошки в Сен-Жермен и Кланьи. Также она часто зажигала хворост, читая смешные и странные заклинания, в которых слышалось имя маркизы Монтеспан и короля, говоря: «Хворост, я тебя сжигаю. Не тебя я сжигаю, а тело, душу, ум, сердце и сознание Людовика Бурбона, чтобы он не мог ходить туда и сюда, не знал ни отдыха, ни сна, не исполнив воли маркизы Монтеспан».

Порошки, которые ее мать вручала маркизе, были любовные порошки, и маркиза Монтеспан должна была заставить короля их принять. Эти порошки были освящены под дароносицей во время мессы, которую служил по этому случаю аббат Гибур.

Кроме того, Маргарита утверждала, что присутствовала на одной мессе, которая служилась аббатом Гибуром на животе маркизы Монтеспан, и Маргарита слышала, как ясно было произнесено имя Людовика Бурбона.

Это важное обвинение, столь тяжкое для маркизы, было по всем пунктам подтверждено аббатом Гибуром. Только Романи и госпожа Дэзэльё продолжали отпираться.

Начальник полиции с сильнейшим беспокойством оценивал последствия таких разоблачений, если молва