Чёрная месса - Габриэль Легэ

– Подробности, которые Романи не перестает отрицать, – поспешил прибавить начальник полиции.

– И эти отрицания доказывают, что все правда, сударь, – возразил министр. – Романи, признавая, что искал возможность войти в дом герцогини Фонтанж, не знал, как объяснить причину, побудившую его проникнуть таким образом к герцогине, и был вынужден сказать, что просто не думал о цели посещения. Здравый же смысл не допускает, чтобы здравомыслящий человек мог однажды просто так войти в дом герцогини Фонтанж и считать это столь крупной выгодой, чтобы только ради этого выдавать себя за иностранного купца, имеющего куски богатой материи и выписывавшего перчатки из Рима и Гренобля… Прибавьте к этому, сударь, что сам Романи под подозрением относительно применения ядов и сношений с отравителями. Кажется, даже и это будет служить подтверждением моих слов, что Романи хотел подарить маркизу де Терму халат и ночной колпак, которые, как утверждают, он приготовил для этого случая… Но это не все. Романи старался проникнуть к герцогине Фонтанж с помощью некоей госпожи Бретеш, а дальнейший ход расследования нам представляет эту самую госпожу Бретеш как известную отравительницу. Не признала ли всех этих деяний, которые, по-видимому, ей были хорошо известны, другая женщина, Филастр, недавно приговоренная к смерти судьями пламенной палаты? Не утверждала ли она, что маркиза Монтеспан была единственной подстрекательницей всех этих преступлений?.. Эта самая Филастр призналась под пыткой, что после задержания Вуазен маркиза Монтеспан обращалась еще к ней, с целью отравить герцогиню Фонтанж.

При этих последних словах королю пришла мысль прервать мрачный разговор, но он слишком высоко ценил свой образ правителя, стоящего над всеми и выше всех страстей, чтобы показать пред подданными свою скорбь как мужчины и любовника. Поэтому король захотел выслушать до конца ужасные разоблачения.

– Действительно, сударь, – ответил Ларейни. – Филастр призналась во всем этом под пыткой, а, по моему мнению, только пытка заставила ее так говорить. Впрочем, эта отравительница отреклась от этого показания именно в тот момент, когда ее казнили. Подобные обвинения нельзя выводить из слов, сказанных во время пытки. Эти слова могут быть приняты лишь с учетом времени, когда были сказаны, других явных доказательств и здравого смысла. Если же допускать правдоподобие всего сказанного относительно плана, направленного против герцогини Фонтанж, то Вуазен и ее сообщники обдумали его между собой в марте 1679 года и в том же самом марте Вуазен была задержана. Но Филастр сказала под пыткой, что незадолго до этого Вуазен отправилась в сторону Лиона за всем необходимым для исполнения замысла, порученного ей маркизой Монтеспан. Надо принять во внимание, сударь, что в это время Вуазен и ее сообщников еще не судили. Кто мог бы отвечать, что эти преступники сохранят тайну до конца? И при такой неопределенности и справедливом опасении, чтобы их первые попытки не были обнаружены, можно ли вообразить, чтобы маркиза Монтеспан, не дождавшись, что из этого выйдет, доверилась другим для совершения подобного преступления?.. С другой стороны, Филастр совсем не давала показаний, что видела маркизу Монтеспан и что с нею говорила. Согласно ее словам, сказанным под пыткой, другой отравительнице, по имени Шаплэн, было поручено за счет маркизы Монтеспан исполнить преступный план относительно герцогини Фонтанж. Ну, хорошо, если даже правда, что эта Шаплэн говорила с Филастр, но из этого вовсе нельзя заключить, что маркиза Монтеспан заставила ее так действовать. Шаплэн могла действовать для других и в этом обмануть Филастр.

– Конечно, сударь, – перебил его министр, – надо признаться, что все эти предположения и противоречия странно тревожат ум. Однако надо признать, что, когда берешь показания, сделанные при составлении протокола во время пытки, и отпирательства, сделанные после, то находишь более соответствия и сходства в тех словах, которые произносились на допросе, чем в отпирательствах. Вот почему после признания в деяниях, которые были с точностью доказаны, и относительно которых подвергшийся пытке и очной ставке подсудимый упорствовал бы и защищался бы, многие судьи, не обращают внимания на противоположные показания, сделанные пред казнью. Судьи не принимают в расчет, что справедливее верить тому, что сказано, когда приговоренные отданы в руки исповедника и вручены последним слугам правосудия, которые пытками не злоупотребляют и не могут пользоваться ими, чтобы заставить подсудимых говорить, что нравится судьям… Но, не останавливаясь на пользе для маркизы, от этого мнения, надо признать, что, если Филастр в минуту пытки дала показание относительно плана войти к герцогине Фонтанж, чтобы ее отравить, то она не была допрошена о маркизе, и ей не говорили о маркизе Монтеспан. Со времени же ее казни было надлежащим образом доказано, что эта отравительница, беспрестанно стремившаяся к использованию ядов и всякого рода чарованиям, участвовавшая в святотатственных обрядах и самых ужасных мерзостях, действительно имела план войти в дом герцогини Фонтанж. Отравительница должна была изменить имя, входя туда, и даже хотела убить одну из своих сообщниц Дюфайе из боязни, что та, зная ее секреты, не изменит ей, как только удастся пробраться к герцогине. Не показал ли другой обвиненный, Гале, помогавший Вуазен в ее подозрительных делах и заключенный в данную минуту в Венсенском замке, что Филастр приходила к нему просить любовных порошков – порошков, которые, как сказала ему эта женщина, были предназначены для его величества? Другой раз, еще приходили от маркизы Монтеспан просить порошки, чтобы умертвить незаметно. Он признавался, что с 1670 года давал любовные порошки и другие, чтобы умертвить, и что в любовных порошках были шпанские мушки, и что они были освящены под дароносицей… По какому странному случаю эти оба преступника таким образом одинаково показали?..

– Они, однако, согласились не во всем, сударь, – заметил начальник полиции, – так как на очной ставке Филастр утверждала, что эти порошки она просила не для короля, не для маркизы Монтеспан, но что Гале сказал ей, давая их, будто они похожи на те, которые он давал прежде для короля и маркизы Монтеспан.

– Но одно это не служит еще доказательством против маркизы?

– Доказательством, нет, сударь, и нельзя обращать на это внимание, так как Гале мог сказать это из самохвальства, ничего этого не делая, просто для увеличения славы своих товаров.

– Однако, сударь, другие обвиняемые увереннее говорили о вручении этих порошков, и аббат Гибур сам признался, что много раз освящал их под дароносицей во время месс, которые он служил по этому случаю. Он не менее уверенно говорил, чем о святотатственных мессах, о детях, загубленных во время