Чёрная месса - Габриэль Легэ

Между тем Люссак стал замечать, что строгость его заключения старались смягчить, и хотя он был лишен известий извне, но его окружали заботами, непривычными в подобном месте, и с ним разговаривали не только с уважением, а даже мягко, по-доброму. Действительно, Кольбер, узнав тайну маркизы Монтеспан, поспешил дать приказание господину Бемо. Люссак понял, чьему великодушному вмешательству обязан столь трогательным вниманием, предметом которого стал.

Теперь Оливье верил в будущее, он убаюкивал себя сладкими и утешительными мыслями. Увы, он не мог подозревать рокового пробуждения, которое ожидало его.

Уже приготовлялись сообщить ему об ужасном решении короля.

Месяц спустя после казни Вуазен, согласно точным приказаниям короля, Лувуа в сопровождении начальника полиции отправился в Бастилию, в каземат, занятый Люссаком.

Последний был допрошен только два раза и после второго допроса не видел более Ларейни. При этом неожиданном посещении и в особенности вследствие столь необычайного присутствия Лувуа, Оливье охватило печальное предчувствие…

– Его величество, – сказал министр, – знает, что вы замешаны в очень важном деле… Ваше свидетельство при настоящих обстоятельствах может иметь громадное значение. Мне поручил король вас допросить… Готовы ли вы мне отвечать?

– Дело громадной важности, сударь?

– Вы прекрасно угадываете, сударь, на какое событие я намекаю… Прошу вас убедительно объявить все, что вы знаете о Вуазен, об ее сношениях с маркизой Монтеспан и о цели, какая была у вас и маркизы Монтеспан при посещении Вилль-Нёв в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года.

– Но меня уже об этом допрашивал начальник полиции, – ответил Оливье, – и я ему сказал все, что знал… Уже многие месяцы я здесь заперт и все еще не знаю причины моего заключения. От одного только господина Ларейни я узнал о преступлениях Катерины Вуазен. Я подтвердил ему, что только один раз разговаривал с маркизой Монтеспан. Мне нечего прибавлять к этим заявлениям.

Лувуа продолжал:

– Я вижу, что буду вынужден противопоставить вашим уверениям самое формальное опровержение, так как у меня есть достоверные сведения – я скажу даже более – доказательства, что с августа этого года вы часто посещали маркизу Монтеспан в ее замке Кланьи. С другой стороны, вас нашли у Вуазен в ту самую ночь, когда там совершалось ужасное святотатство… Почему вы были ранены? До последнего дня наше следствие не могло этого установить, но оно позволило нам, однако, утверждать, что вы ожидали на улице Борегар даму, чье лицо скрывала маска… Эта дама, кавалер Люссак, была маркиза Монтеспан.

Лувуа прибегнул к хитрости. Одни лишь предположения позволяли ему восстановить таким образом факты.

Люссак угадал, что это ловушка.

– Но все это ложь! – воскликнул он.

– Советую вам признаться, – твердо произнес Лувуа. – Это повелевает вам король… Если вы будете упорно хранить молчание, то я буду принужден привести в исполнение строгое предписание, полученное мною.

Люссак понял, какого рода предписание было дано министру. Он задрожал.

– Что вы хотите, чтоб я сказал вам еще, сударь?

– Прекрасно, – ответил Лувуа. – Король приказал, если вы будете упорствовать в сокрытии истины, силой добиться признания, в котором вы отказываете… Итак, вы отрицаете, что знаете о происходившем у Вуазен в ночь с 11-го на 12-е марта 1679 года, и не хотите объяснить, из-за чего вас нашли раненным в саду этой женщины?

Очень бледный, пристально глядя своими большими глазами на министра, Оливье твердым голосом подтвердил:

– Да, сударь, я не сумел бы солгать, чтобы избавить себя от бесполезных и несправедливых страданий… Вы сделаете из меня жертву, но не доносчика.

– В таком случае, сударь, я исполню свой долг.

И Лувуа сделал знак начальнику полиции, который, подойдя к двери каземата, приказал приблизиться двум тюремщикам.

Ларейни указал им на Люссака:

– Проводите этого господина в камеру пытки.

Как только прибыли в Бастилию Лувуа и Ларейни, палач и его помощники получили приказ приготовить орудие пыток.

Безропотно покорившись, кавалер Люссак сам занял место между двумя тюремщиками, которые отвели его.

Лувуа стал размышлять. Его смущало запирательство Люссака. По правде, он не мог желать гибели дворянина; он хотел только последнего доказательства, которое наконец убедило бы короля. Тем более он не скрывал от себя, насколько трудно вырвать у любовника признание в проступках его любовницы, и, чтобы этого добиться, он решился прибегнуть к самым страшным средствам – пытке.

– Ответы этого дворянина, – заметил Ларейни, – во всех пунктах сходны с теми, которые он мне уже сделал, и я очень опасаюсь, сударь, что он упорно будет молчать относительно маркизы Монтеспан…

– Наш долг, сударь, ничем не пренебрегать, в особенности когда дело идет о чести короля!

– Прикажите же применить пытку со всею строгостью и затем придите за мною к господину Бемо.

И министр отправился к коменданту Бастилии, тогда как Ларейни, в качестве члена-докладчика пламенной палаты, спускался по извилистой лестнице, которая вела в комнату пыток.

Уже раздетый Оливье сидел на стуле, на котором производились пытки, а возле него помощники палача ожидали приказаний с колотушкой в руках.

Начальник полиции, лишь только вошел, обратился к Люссаку со словами:

– Все приготовлено, сударь, чтобы вас допросить. Умоляю вас избавить нас от этой тягостной миссии, сказав всю правду.

– Правду? Я ее сказал, и вы можете исполнить данный вам приказ, – ответил кавалер Люссак.

Оливье закрыл глаза, и лицо его сделалось каменным. Только губы двигались, нашептывая молитвы.

Ларейни дал знак помощникам. Между дубовыми досками поместили клин и ударили по нему колотушкой. Жестокие боли исказили бледное лицо Люссака.

– Еще раз, сударь, – сказал начальник полиции, – я вас заклинаю говорить.

Оливье открыл глаза.

– Разве я вас так сильно оскорбил, сударь, что вы хотите еще увеличить мои страдания, принуждая меня лгать и совершить подлость? В последний раз говорю вам, что я сказал все, что мне известно.

– Хорошо, продолжайте, – приказал Ларейни помощникам палача.

И жестокие мучения продолжались до четвертого клина «обыкновенной пытки».

Оливье твердо выдержал ужасные удары колотушки. Кровь брызнула из его разбитых ног.

– Умоляю вас, сударь, не упорствуйте, – сказал Ларейни благородному молодому человеку, который пренебрежительно молчал.

Тогда, обратясь к помощникам палача, он приказал:

– Примените клинья чрезвычайной пытки.

При пятом и шестом клине у пытаемого вырвались раздирающие душу крики, и Ларейни, привычный к этим юридическим жестокостям, не мог справиться со своим волнением.

При седьмом клине начальник полиции взял руку кавалера Люссака и заклинал его в последний раз сказать правду. Но губы Люссака остались сомкнутыми. Он лишился чувств, что не остановило помощников палача. Безжалостно они ударили по восьмому – и последнему – клину.

Слабый стон был единственным