Чёрная месса - Габриэль Легэ

на все подозрения, несмотря на все улики, скопившиеся против вас, наконец, несмотря на все, что служит против вас обвинением, я не обратил бы внимания на столько обстоятельств и забыл бы, что ваше имя произносят самые худшие из преступников, которых судят судьи пламенной палаты… Я не мог бы поверить, что вы, одна из Мортемаров, будете в один прекрасный день впутаны в это ужасное дело, омрачившее славу французского двора… Да, сударыня, я колеблюсь… я еще колеблюсь… И я очень хотел бы согласиться подождать объяснения последнего свидетеля, узника Бастилии, господина Люссака, вашего любовника.

Атенаиса, покраснев, выпрямилась и сложила руки как бы с мольбой.

– Государь, ради Бога, выслушайте меня.

Но король не дозволил себе расчувствоваться и продолжал:

– Этот самый дворянин следовал за вами до колдуньи… Впрочем, чрез несколько часов я узнаю все, так как я отдал приказ подвергнуть его пытке.

Маркиза пришла в неистовство. Она думала, что сошла с ума.

Итак, потому что он ее любил, ему придется перенести тысячу смертей. Ей ясно представилась вся несправедливость этого страшного дела – пытки. Пред нею предстало ужасное видение – тела, которое она ласкала, и плоти, трепетавшей под ее поцелуями, теперь изорванной испанскими сапогами в ужасном аппарате, худшей из пыток.

– Пытке? – воскликнула она. – Кавалер Люссак будет подвергнут пытке? Нельзя допустить такую ужасную жестокость.

– Так он вам очень дорог, сударыня?

Король страдал.

Атенаиса при всевозможных иных обстоятельствах перенесла бы справедливые удары судьбы даже с искренней благодарностью во взоре за долготерпение монарха, потому что была виновата, но она не хотела, чтобы прикасались к невиновному Оливье. В ней проснулась дикая любовница. Она потеряла бы состояние и честь, но спасла бы Люссака от опасности, угрожавшей его жизни.

Она пришла в ярость и, восхитительно прекрасная, выразила свою бесконечную страсть в одном вопле:

– Да! Я его люблю. И это ваша вина, ваша. Зачем вы меня покинули? Да, это ваша ошибка! Пресыщенный моими ласками, вы не поколебались заставить меня публично переносить оскорбления от унизительного соперничества… Повторяю вам: я его люблю… А вас… я боюсь вас возненавидеть. Вас презирать, вас, короля, который, пожертвовав мною ради другой, теперь потерял право ревновать. Однажды вы уже меня жестоко оскорбили вашими несправедливыми подозрениями, и я не забыла, что если господин Фронтенак был назначен губернатором Канады, то только ради того, чтобы его удалить от двора из-за меня… Теперь вы взялись за господина Люссака.

Она задыхалась от гнева, бросая в лицо Людовика упреки, выражая ими все свое возмущение, все свое отчаяние.

Но, избавив себя от тяжкого груза этих переживаний, она испытала страх пред величием того, кто был пред нею. Придя в себя, она увидела опасность и поняла, куда могли увлечь ее столь неосторожные слова… Тогда место обезумевшей влюбленной заняла умоляющая женщина. И со слезами, дрожавшими на концах ее длинных ресниц, она упала на колени пред королем, остававшимся неподвижным во время ее исступления.

– О государь, – пробормотала она, – помилуйте!

Затем, взяв руки задумавшегося монарха, она оросила их слезами.

– Государь, сжальтесь!

На этот раз надменная фаворитка, гордая Мортемар, была побеждена.

– Государь, – сказала она с новым усилием, – надо ли во всем вам признаться?

– Надо, сударыня, говорить, как пред Богом. Встаньте…

– Но господин Люссак, государь!.. Но он…

– Вы обо мне дурно судили сейчас, упрекая меня «за ревность», как вы это назвали… Если когда-то я изгнал господина Фронтенака, то вовсе не за то, что я его подозревал в любви к вам, но потому, что его фатовство давало повод думать об этом. Что касается господина Люссака, то он меня лично оскорбил, и это оскорбление пробудило во мне справедливое и глубокое негодование… Было бы, однако, не достойно меня мстить… и вы видите, что я готов все забыть… но с условием, что вы ничего не скроете от меня относительно ваших сношений с отравительницей.

Утомленная борьбой, столь тяжело длившейся в течение нескольких минут, показавшихся веками, как раскаивающаяся грешница, которую ужасают вечные мучения, Атенаиса де Мортемар, побледнев, начала свою жестокую исповедь. Она смиренно представила, каким путем ее мысль дошла до святотатства. Она описала многочисленные стадии своих страданий влюбленной, чувствовавшей, что подходят роковые годы, и предвидевшей близкое изгнание.

– Ах, государь, я горячо желала вас вновь завоевать. Это они, эти презренные, меня обманули… Да, виновата я, но в особенности эта ужасная женщина. Я не знала… я не могла знать… Но господин Люссак, клянусь вам, государь, ничего этого не знал. Я одна должна за это отвечать и заклинаю вас, государь, простить ему… Накажите меня: я обладала вашим сердцем… я хотела еще большего.

В Людовике оставался человек и хотя пресыщенный, но сжалившийся любовник.

Волнующие воспоминания красноречиво защищали дело в пользу Атенаисы, и, несмотря на только что сделанные признания, негодование короля теперь утихло. Он направился к своему бюро и написал несколько слов на пергаменте с заранее приложенной королевской печатью.

– Государь, – продолжала маркиза умолять, опасаясь законной суровости августейшего повелителя, – для меня изгнание или смерть… но его… его пощадите!..

– Повинуюсь вам, сударыня. Вот помилование господина Люссака.

С внезапным сердечным излиянием маркиза схватила руки монарха.

– О, благодарю! Как могла я сомневаться в вашей доброте?

– Сударыня, я озабочен лишь одним: спасти от позора мать моих детей. Помните, что лишь одно это заставило меня быть милосердным… Теперь спешите в Бастилию, и помоги вам Небо не опоздать.

Маркиза, которую смутило благородство души и великодушие короля, почтительно спросила его:

– Что затем прикажет мне король?

– Я предоставляю вас Богу… С этой минуты ваша судьба только в его власти.

Глава XXVIII

Высшая милость

Кавалер Люссак, заключенный более года в Бастилии, начал терять надежду… Не забыли ли его там навсегда? Сама Атенаиса, его обожаемая любовница, думает ли она еще о нем? Он стыдился этих сомнений, вспоминая о слишком коротком и уже столь давнем посещении маркизы, о ее обещаниях и ласках. Но тогда отчего же она не придет утешить его? Самым большим его горем и единственной причиной печалей была невозможность любоваться своей возлюбленной и трепетать от ее ласк. Кавалер Люссак, слишком поглощенный своею безмерною страстью, совсем не думал об опасности, которой подвергалась бы маркиза Монтеспан, посетив его снова. Неопытный, полный самолюбия, как все любовники, Оливье, сделавшийся от несчастия несправедливым, иногда позволял себе шептать упреки, о которых тотчас же сожалел.

Действительно, маркиза не могла снова видеться с Люссаком, не компрометируя себя, и должна была решиться на эту жертву. Король желал сам заняться расследованием всего, что