Чёрная месса - Габриэль Легэ

народу». Из крайнего ли сожаления или потому, что в королевской душе увековечилось воспоминание о потухших ласках и минувшей страсти, но он никогда более не намекал о трагедии, печальной героиней которой была маркиза.

Несмотря на благородное великодушие короля, который до конца хотел предохранить маркизу от обидных подозрений, последняя добровольно создала себе одиночество среди лихорадочной жизни двора и смотрела не без печали, как одна за одной исчезают ее иллюзии.

Терзаемая опасениями и заботами, она была убеждена, что тайные взгляды подсматривают за нею повсюду, проникают в ее самые сокровенные мысли, исследуют ее каждое действие, ее каждый жест. Она наблюдала за собою и видела ежедневное опустошительное действие слез, горя и угрызений совести. В ее сердце теперь громоздились унылые развалины… Она избегала празднеств, заперлась в апартаментах, которые оставил ей король, и подобное уединение длилось одиннадцать лет… Наконец, 15-го марта 1691 года она безропотно покинула двор и удалилась от света.

С этих пор для нее все умерло. Чтобы искупление было полнее, она покинула места, бывшие свидетелями ее прошедшего могущества, напоминавшие ей слишком сладкие часы… Она влачила свои тревоги поочередно из монастыря Святого Иосифа в Бурбон, в Фонтевро, в Дантен, в Уарон близ Туара, где она основала больницу и общину, в которой жила многие годы, распределяя свой досуг между молитвой, милостыней и раскаянием.

Людовик XIV дал ей ежемесячную пенсию в десять тысяч пистолей, громадную сумму, которую она употребляла почти целиком на благотворительные дела и на религиозные учреждения.

А между тем король не имел с нею никаких сношений, даже через детей. Его посещения прекратились: они виделись лишь изредка и только когда она этого просила. От нее добились согласия на ужасный акт раскаяния: выпросить у мужа прощение и отдаться в его руки. Она сама написала ему в самых покорных выражениях с предложением отправиться с ним, если он соблаговолит ее принять, куда ему будет угодно приказать. Для тех, кто знал маркизу Монтеспан, понятно, что это была самая героическая жертва. Ей ставилось это в заслугу, хотя она не подверглась этому испытанию. Маркиз велел ей сказать, что не хочет ни принимать ее, ничего ей предписывать, ни даже слышать о ней при ее жизни.

Но воспоминания о трагических обрядах, на которых она присутствовала и которые почти совершала, беспрестанно ее преследовали.

Она отдавала почти все, что имела, бедным, собственноручно по нескольку часов в день шила на них рубашки и исполняла прочую «презренную работу». Она играла по самой маленькой ставке на свете и покидала, как игру, так и своего партнера в конце каждого часа, чтобы молиться и довольно долго читать известное количество молитв. Кроме ее утренних молитв и обыкновенных благочестивых занятий, ее стол был самый простой, она часто постилась и не снимая носила на себе день и ночь приспособления пытки с железными шпильками: пояса, браслеты и подвязки, очень тяжелые и причинявшие боль. Хотя ее язык тоже подвергся строгой каре, но она оставалась превосходной собеседницей среди стольких умерщвлений плоти и испытаний смирения; с виду она была по-прежнему благородной, величественной и господствующей, что обнаруживало в ней королеву, где бы и в каком бы обществе она ни была. Она беспрестанно думала о смерти, и ее это так ужасало, что она нанимала женщин, у которых не было другой обязанности, как только охранять ее всю ночь. Она спала с откинутыми занавесами, со множеством зажженных свеч и каждый раз, как просыпалась, призывала караулящих ее женщин и высказывала желание играть, говорить или есть из опасения, чтобы они не заснули.

Как ясно представляется при чтении могучих страниц Сен-Симона неукротимая борьба, в которой пылкая душа маркизы в схватке с неумолимым прошедшим отбивалась, поддавалась и убегала от мрака, благоприятного для угрызений совести, очищалась, терзала себя и рыдала, еще сомневаясь в божественном прощении! Сколько ни путешествовала маркиза Монтеспан, ей не было покоя, повсюду она чувствовала тяжесть на сердце, требуя освещения мерцающих факелов, чтобы изгнать назойливые видения, которые порождала ночная мгла. Сколько она ни окружала свое ложе многочисленными и жизнерадостными женщинами, ничто не заставляло исчезнуть грозного прошлого.

Ах, эти часы страшных кошмаров! Несчастные маленькие существа, кровь которых когда-то окрасила великолепие ее лилейного тела, приходили и снова пропадали хрупкими призраками. Затем следовал в агонии Люссак, нежный страдалец, с ногами, раздавленными испанскими сапогами, и сотни других несчастных, которые из-за нее были заброшены в глубине крепостей, потому что король боялся их двусмысленных слов или поведения. Она видела их прикованными к стенам, потрясающими своими кандалами и с поднятым челом заявляющими о своей невиновности. Годами маркизу преследовали крики проклятий этих печальных жертв… В этих нескончаемых посещениях призраков она отталкивала их, вся дрожа. Может быть, она, как леди Макбет, открыла бы на своей руке неизгладимый след крови.

Час ее смерти приближался, у нее было предчувствие.

В конце апреля 1707 года, в то время как маркиза жила, отдалившись от света, в Бурбоне, она почувствовала первые припадки болезни, которая должна была ее унести месяц спустя.

Она все еще была «прекрасна и казалась такою же, какою была».

Ее болезнь была внезапна и недолго длилась; у нее не было ни хирурга, ни врача. В Бурбоне не было никакого хирурга, но нашлись кое-какие врачи, которые ее осмотрели, но совсем не лечили, так что она умерла без оказанной ей помощи, хотя при ней была большая свита. За двенадцать или пятнадцать часов до смерти она пришла в себя от сильной дремоты и это время употребила для спасения души. Бог смилостивился над нею, отняв у нее ужас смерти, чтобы заменить его смиренным боязливым доверием, но покорным и мирным. Она пожелала, чтобы к ней вошла вся ее свита, до последнего слуги, и пред ними принесла самое полное и трогательное раскаяние в прегрешениях, совершенных при ее жизни, и благодарила Бога, что умерла, удаленная от плодов своих прегрешений.

Таким образом, она приняла причастие и в пятницу 27-го мая, в 3 часа дня умерла среди сожалений всех присутствующих и при возгласах многих тысяч бедных, которых она кормила и одевала, явившихся из провинций, соседних с Бурбоном, как только она приехала. Ее тело сделалось с целью хирургического опыта добычей одного помощника врача, неизвестно откуда явившегося, находившегося в Бурбоне, который пожелал его вскрыть, не зная, как за это взяться, и алчности патеров, споривших, которому приходу достанется она, и задержавших ее скромные похороны.

Тогда-то монарх поддался своим печальным воспоминаниям.

При известии об этой смерти он не только дал доказательство своего совершенного равнодушия, но еще, к изумлению всего