Чёрная месса - Габриэль Легэ

– Вполне доказанные акты, сударь! – вмешался Лувуа. – Разве вы ни во что не ставите вещей, найденных у Вуазен и принадлежащих маркизе Монтеспан? А браслет? А пергамент? А присутствие кавалера Люссака в саду колдуньи?.. Вот, однако, доказательства, удивительно простые для соображения относительно фактов.

– Я уже имел объяснение по поводу браслета и пергамента, которое меня удовлетворило, – перебил король. – Остается кавалер Люссак.

– Кавалер Люссак! – сказал Ларейни. – Но господин Лувуа знает, как и я, что я его допрашивал и что кавалер не может объяснить, каким образом могли найти его опасно раненным у прорицательницы… И в этом я его считаю безусловно искренним… Если бы даже это было неискренно, то все-таки я не вижу, почему присутствие Люссака у прорицательницы могло служить доказательством сношений маркизы Монтеспан с Вуазен… Когда я допрашивал кавалера Люссака, то он уверял, что видел маркизу только один раз, в то время, как он спас ей жизнь, и что с тех пор он не имел чести говорить с нею…

– Смелая ложь! – не мог удержаться министр, чтобы не возразить.

– О, признаюсь, сударь, что в этом слабый пункт защиты, но, наконец, следует ли пренебрегать словом дворянина?

– Могу вас уверить, – сказал спокойно Лувуа, – и опираюсь на доказательства, что в продолжение многих месяцев кавалер Люссак и маркиза Монтеспан часто встречались то в Кланьи, то в Париже. Отчеты, данные мне относительно этого пункта, не могут быть под сомнением.

Король поднялся с кресла.

Кольбер был сражен.

– Кавалер Люссак и маркиза Монтеспан встречались, говорите вы, в продолжение целых месяцев… Чем можете вы это подтвердить?

– Государь, простите, что я перед вами изобличаю это дело, но для блага правосудия и правды необходимо, чтобы вы знали истину. Да, государь, в течение скоро шести месяцев маркиза Монтеспан не переставала видеться наедине с кавалером Люссаком… Госпожа Дэзэльё и служанка, по имени Като, которую я допрашивал, были вынуждены сознаться: вот почему я не боюсь сегодня уверенно сделать заявление, что кавалер Люссак отправился к Вуазен за маркизой Монтеспан в ночь, когда та в последний раз служила святотатственную мессу, в ночь, окончившуюся задержанием презренной отравительницы.

Внезапная бледность покрыла лицо короля. Столь уверенные слова Лувуа не допускали более сомнений в виновности Атенаисы. Теперь все объяснилось: и сердитый вид его любовницы, и холодность, которую она не сумела скрыть. Объяснилось и сочетание этой холодности с сожалением, когда Атенаиса увидела, что любовь короля мало-помалу переносится на другую, и все усилия маркизы завоевать благоволение короля. Издавна находясь в сношениях с Вуазен и ее помощниками, как это было доказано, она не отступила пред худшими средствами, чтобы стереть с лица земли свою соперницу.

Чувство, свойственное людям, кольнуло сердце короля. Впервые Людовик узнал ревность, слепую и жестокую ревность, к которой примешивалось чувство ненависти к этому дворянину, пренебрегшему уважением к верховному повелителю и осмелившемуся злоупотребить таким образом его доверием. Хотя его самолюбие мужчины и гордость короля были глубоко оскорблены, он все-таки имел силы сдержаться и сказал твердым голосом:

– Благодарю вас, господа, что вы меня просветили. Благо правосудия и правды действительно приказывает вам сообщить мне об этих делах… И так как я желаю, чтобы сведения были полные, то вы, господин начальник полиции, отправитесь немедленно в Бастилию, чтобы снова допросить Люссака, и если этот узник будет упорно запираться, то вы прикажите применить к нему пытку.

– Пытку, государь? – отважился спросить Ларейни. – Но кавалер Люссак еще не появлялся пред пламенной палатой, и над ним не произнесено никакого приговора…

– Не все ли равно? – возразил монарх. – Когда дело идет о раскрытии правды, то любое средство – не произвол. Впрочем, вы не можете не знать, что пыточные мучения применяются не как наказание, но как средство юридического следствия. Ступайте, господа, и пусть будут исполнены мои повеления.

Затем он прибавил:

– Вы пошлете также курьера в Кланьи.

Министры и начальник полиции удалились. Эта памятная сцена длилась не менее четырех часов.

Оставшись один, Людовик тяжело упал в свое кресло, и у него вырвалось рыдание. Король плакал!

Глава XXVII

Признание

Со времени ослепительного триумфа герцогини Фонтанж маркиза Монтеспан не появлялась более на придворных празднествах.

Она не могла оправиться от жестоких оскорблений гордости и теперь одна в своем пышном жилище, в Кланьи, проводила дни с сокрушением сердца, мучительно ожидая окончательной опалы.

Как только она получила известие, что король требует ее к себе, то со всей поспешностью бросилась в Сен-Жермен. У нее появился луч надежды. Не смягчились ли к ней чувства Людовика? Положение Атенаисы во время предшествующего свидания, вызванные воспоминания, без сомнения, послужили защитой в ее пользу, и она снова заблистает и, наконец, продолжит свое завидное, великолепное существование…

При ее приезде король находился один в своем кабинете.

Вполне владея собой, с обычной учтивостью, Людовик указал на стул маркизе, которая с глубоким поклоном приветствовала короля.

– Садитесь, сударыня.

С минуту, казалось, король размышлял, затем суровым голосом произнес:

– Сударыня, я долго льстил себя надеждой, что ускользнул от большого горя. Увы! Иллюзий более нет, и я теперь оплакиваю свои слабости.

При этом вступлении, уничтожившем последнюю надежду, Антенаиса вздрогнула.

– Государь, я не понимаю…

– Выслушайте меня, – сказал Людовик. – Разыгралась трагедия, какую могло породить самое смелое, самое преступное воображение, и невольным героем которой сделался я… Я не напоминаю вам об этой слишком гнусной интриге.

Король провел рукой по лбу, как бы отгоняя мрачное видение.

– О эта злополучная история! Я не могу подумать о ней без глубокой грусти, так как вы, сударыня, в ней главная актриса… и автор!

Не обращая внимания на жест ужаса Атенаисы, он прибавил:

– Я жарко вас защищал, уверенный в вашей невинности, и ежедневно ожидал доказательств в вашу пользу!.. Я рассеял свои сомнения, подавил мой ужас, отрицал даже очевидность… Теперь мне остается лишь о вас сожалеть…

Маркиза опустила глаза, покраснев от стыда, и слабо сказала:

– Вы можете, государь, считать меня виновной?

Подняв голову и желая победить свое смущение, она сказала:

– Это невозможно.

Ее гордость подалась пред благородной сдержанностью монарха. Как бы она предпочла жестокую запальчивость Людовика! Королевскому гневу она противопоставила бы тогда свое патетическое горе, театральный беспорядок своей возмущенной красоты, обольстительное лицо, по которому струятся слезы, а также красноречие рыданий. Ради защиты ее чести она нашла бы непреодолимо чарующую позу.

Напротив, теперь униженная Атенаиса молчала, чувствуя, что в ней зародилось запоздалое угрызение совести.

– Ах, почему я не могу более сомневаться, сударыня! – сказал, помолчав король. – Однако, несмотря