Чёрная месса - Габриэль Легэ

Пытка была применена с таким ожесточением, что ноги, то есть уже кости, смешанные с кожей, вываливались кровавой кашей. Увидев это, начальник полиции поспешил скрыться от столь ужасного зрелища и отправился дать отчет Лувуа.

Затем Оливье освободили и положили на кожаный тюфяк. Присутствующие врач и хирург оказали ему помощь. Но, несмотря на все их усилия, они не могли привести его в чувства. По совету врачей сейчас же отправились за патером Бастилии, и два тюремщика отнесли Люссака, все еще находившегося в бессознательном состоянии, в его камеру.

* * *

Уже несколько минут патер читал отходные молитвы, как вдруг в открытой двери показалась женщина в маске. Она остановилась и встала неподвижно. При виде патера у нее появилось ужасное предчувствие. Однако она сделала шаг вперед. От ужаса она закрыла глаза рукой, потому что только что увидела мертвенно бледного Оливье, распростертого на своем ложе… Люссак окровавлен… этот патер… да… все свидетельствует, что приказ короля приведен в исполнение.

– Слишком поздно! – простонала она.

Она не могла произнести других слов: ее душили рыдания. Исповедник сделал движение соболезнования и покачал головой пред непоправимым злом.

Странная посетительница склонилась над неподвижным телом кавалера Люссака, как бы желая уловить ослабевшее биение сердца; она прикоснулась с благоговением к его челу, уже охладевавшему от приближающейся смерти. Затем она опустилась на колени.

Патер отодвинулся, охваченный уважением. Он угадал тайну этого трагического горя.

Его рука поднялась над умирающим с последним разрешением от грехов, и это знамение милосердия, казалось, распростерлось также и на эту погибшую грешницу, рыдающую у его ложа.

– Оливье! Оливье!.. – воскликнула Атенаиса, когда вышел патер.

При звуке любимого голоса Люссак медленно поднял веки, придя в себя…

Тогда маска была сброшена. Бледные губы Люссака сложились в печальную улыбку.

– Он жив, – сказала глухим голосом маркиза, бледная и с затуманенным от слез взором.

Страсть вложила последнее пламя во взгляд дворянина.

Оливье слабо прошептал:

– Сударыня, я ожидал вас, чтобы умереть…

При этих словах маркиза Монтеспан встала.

И, как будто чудеса были возможны, она пробормотала:

– Я видела короля… Я принесла приказ вас освободить…

Бесконечная благодарность вызвала слезы на ресницах Оливье. Его губы дрожали. Он хотел отвечать, благодарить… но тщетно.

Последовало молчание, что-то предвещающее и смущающее, великое молчание, которое приходит с приближением смерти. Склоненная над юношей Атенаиса, казалось, хотела остановить смерть на ее пути, следила за быстрым шествием этой агонии и раздумывала о загадочной другой жизни, в которой навсегда исчезнет лучшее сокровище ее сердца. Неподвижная, отдавшись вся вниманию, Атенаиса следила за этим исхудалым лицом цвета слоновой кости, с полуоткрытым ртом, на котором еще оставалась улыбка.

Оливье сделал движение. Его тонкая рука блуждала, чтобы найти руку Атенаисы. Их пальцы сплелись. Вся его душа, прежде чем исчезнуть, нежно озарила его лицо. Божественная минута! Тогда та, которая принесла ему любовное утешение, могла вспомнить успокоительные стихи одного из ее любимых поэтов:

Doulce est la mort, qui vient en bien aimant[67].

Кавалер Люссак испустил слабый вздох – его члены вытянулись… Все было кончено.

Минуту спустя, маркиза Монтеспан заметила ужасную действительность. Она была сражена. Вся дрожа, она раздвинула пальцы Оливье, который удерживал ее руку, нежно сжимая даже после смерти. Она набожно перекрестилась. Две крупные слезы пробежали по ее страдальческому лицу. Она сознавала бездну своего отчаяния. Долго Атенаиса смотрела на Оливье, спящего вечным сном, с широко раскрытыми глазами, как бы отыскивая место в утешительной и лучезарной вечности. Маркиза более не шевелилась, не сознавая и не имея возможности оторваться от того, кто был ее единственным счастьем…

Для нее свет окончил свое существование со скончавшимся Люссаком, но вместе с тем возникло ужасное прошедшее, настигшее и казнившее ее. Не было ли это искуплением?

Стряхнув свое оцепенение набожным жестом, маркиза закрыла веки своего любовника… Затем она поправила маску и пошла к двери. Но, прежде чем переступить порог, она обернулась, чтобы последний раз проститься, затем исчезла под темными сводами, понурив голову и с сердцем, полным угрызений совести.

Эпилог

Открытия, которых добились судьи, исполнившие возложенное на них дело, породили ужас в душе короля. Осмелиться посягнуть на жизнь королевы, сделать его самого предметом преступных намерений отравителей, их игрушкой, а его любовницу – жестокой соучастницей! Он видел, что ненависть, скопившаяся вокруг него, в этот момент была ужаснее и грознее, чем когда-либо. Чтобы отвратить ее действие и в особенности, чтобы избежать нового скандала, Людовик XIV отдал приказ председателю Бушера 21 июля 1682 года отложить заседания пламенной палаты.

Эти заседания были прерваны 1-го октября 1680 года. Однако, по настоянию Ларейни, который, несмотря на Кольбера, доказал королю, что безусловно необходимо, хотя бы для удовлетворения общественного мнения, учинить полное правосудие, пламенная палата снова была открыта 19-го мая 1681 года, с условием, выраженным королем: отстранить «всех обвиненных, знающих факты, за которые упрекают маркизу Монтеспан».

Таким образом, возобновили дело шайки отравителей, главою которой был Банен. Только последний избежал казни. Он извлек пользу из своих сношений с маркизой Монтеспан и был приговорен к вечным галерам, – наказание, смягченное королем. Тогда-то он был переведен в крепость св. Андрея, где находился в заключении до 21-го октября 1691 года, то есть до своей смерти.

30-го августа 1682 года появился знаменитый указ, которым изгонялись из Франции все прорицатели, колдуны, урегулировались самым благоразумным образом производство и продажа ядов, необходимых в промышленности и медицине.

Король велел изъять из исключительного суда, который сам учредил, большое количество актов, списков, протоколов допроса и приказал запереть их в сундук, на который наложили печать и поместили у Саго, секретаря-докладчика палаты. После смерти последнего сундук переправили к его преемнику Николя Годеону. Все еще преследуемый страшными воспоминаниями, король решился наконец навсегда уничтожить для истории эти компрометирующие бумаги, и они были сожжены в присутствии его и канцлера Паншартрена 13-го июля 1709 года.

Хотя маркиза Монтеспан была безвозвратно скомпрометирована в уме короля, но ее не обязали покинуть двор, и король продолжал посещать ее в имении Кланьи. Этот поступок был прекрасен со стороны гордого короля, прикинувшегося обо всем забывшим и протянувшего руку той, которая осыпала его столькими оскорблениями. Этот поступок полон благородства. Таким образом монарх оказывал покровительство матери своих детей и прежней любовнице. Милосердный король мог повторить относительно Атенаисы, которая была обесчещена только в его глазах, то, что он ответил княгине Кариньян-Оавуа, явившейся к нему умолять о помиловании дочери: «Сударыня, я очень хотел, чтобы графиня Суассон была спасена. Может быть, в один прекрасный день я дам в этом отчет Богу и моему