Чёрная месса - Габриэль Легэ

на признание. Один только Романи отрицает и отговаривается незнанием об этих преступных намерениях… Но Лезаж и две другие сообщницы Вуазен, Филастр и Трианон, разве не подкрепили показаний Гибура? И этот план предстояло, как утверждают, исполнить посредством ядовитых порошков, врученных маркизе Монтеспан, порошков, которые она должна была дать вашему величеству сама…

Ларейни прервал эти речи Лувуа:

– Позвольте мне, сударь, смиренно заметить вам, что те же самые обвиняемые, допуская, что их показания правдоподобны, признали, что эти порошки следовало вручить маркизе Монтеспан под видом любовных и что, обманув ее, они воспользовались бы без ее ведома ее рукою для совершения преступления… А это, во всяком случае, ослабляет роль, которую играла маркиза, согласно этим самым показаниям. Эта хитрость, я должен признаться, могла бы казаться правдоподобной, так как не впервые отваживаются на такую уловку. Вот вам пример – Карл II, король Наваррский, граф Эврэ, мстительный и злой принц, которому попытка отравить Карла V, в то время дофина, была приписана не без причины. Желая отомстить своему зятю, он обратился к племяннику, сыну того же графа де Фуа, и выразил ему сожаление, что его отец живет в несогласии с его матерью. Он сказал ему, что существует любовный порошок, и что если сын найдет средство дать его принять отцу, то последний немедленно призовет жену. Молодой принц, пламенно желавший примирения отца с матерью, получил порошок и втихомолку дал принять его отцу. На следующий день последний умер в самых ужасных страданиях.

– Согласен, сударь, – возразил министр. – Как и вы, я тоже убежден, что маркиза Монтеспан не могла заведомо согласиться на столь гнусный поступок; но, тем не менее, из этого не следует, что не существовало плана, согласно которому дело шло о чем-то против священной особы короля. Путешествие, которое Вуазен совершала в Сен-Жермен, чтобы вручить его величеству прошение, как доказано на допросе, не может не вызывать беспокойства более, чем все остальное. А какую же прямую выгоду могла иметь эта презренная в смерти его величества? Без сомнения, ей за это заплатили… Гибур, со своей стороны, признал, что он неоднократно служил святотатственные мессы, целью которых было заклинание на смерть самого короля.

– Конечно, сударь, все это, по-видимому, дает вам повод… И однако, – прибавил начальник полиции, – доказательства и предположения, какие можно применить к этим особым деяниям, совсем различны, когда эти деяния отделены и извлечены из главного хода дела и когда множество других противоречивых фактов отрицают первые. Нельзя сказать, что деяния разъяснены, насколько они могут быть разъяснены, пока следствие не вполне окончено, и пока все обвиняемые не были судимы… То есть когда следствие не завершено относительно особых деяний и относительно сообщников, которых обвиняют заключенные. Также надо признать, что разум омрачается пред целью, которую преследовало подобное бесчестное преступление… Смерть его величества!.. Но какая выгода маркизе Монтеспан в этом отвратительном злодеянии? Трудно полагать без более убедительных доказательств, что она была способна на такой замысел, главным образом потому, что этот замысел не отвечает никаким ее выгодам… Согласно показаниям даже Гибура, этот преступный план был составлен в 1676 году… Необходимо предположить, что в марте 1679 года, когда маркиза Монтеспан пришла к Вуазен со святотатственной целью, и даже ранее этого самого времени, маркиза имела цель и побудительную причину, так трудно объяснимую, что мой разум отказывается понимать ее…

Таким образом перед удрученным монархом развернулось все дело фаворитки.

Начальник полиции оставался в нерешимости, настолько он был озабочен, чтобы ничего не произнести без неопровержимых доказательств. Также другое чувство руководило им – желание защитить честь короля, и мало-помалу он представил все доводы, которые могли служить оправданием маркизе Монтеспан.

Со своей стороны, Кольбер угадал ужасную борьбу, происходившую в душе короля. Как преданного слугу монарха и маркизы, его потрясало каждое обвинение Лувуа…

– Впрочем, – продолжал Ларейни, – Вуазен была подвергнута пытке, и до самой смерти она ничего не сказала. Она назвала другую причину и повод своей поездки в Сен-Жермен: она хотела сама лично подать прошение королю. Она просто просила об освобождении одного из своих друзей, по имени Блесси, заключенного в Фонтенэ у маркиза Терма. Романи, сопровождавший ее в Сен-Жермен, подтверждает эти уверения, и эта побудительная причина очевидна, ведь естественно…

– Это было бы возможно, сударь, – перебил его Лувуа, – если бы со времени казни Вуазен против нее не появилось более доказательств, чем до суда над нею. Дочь Вуазен, которая сначала защищала свою мать, затем отреклась, и ее ответы не могут оставить никакого сомнения относительно преступной цели колдуньи… Что касается пытки, перенесенной Вуазен, то я думаю, сударь, и вы также имели ту же мысль относительно этого, как свидетельствует письмо, написанное вами в прошедшем месяце, что пытка была значительно смягчена, так как венсенские тюремщики доносили, что после этого несчастная женщина ужинала с большим аппетитом, даже в самой пыточной комнате. Вы признаете, что относительно страдалицы, у которой ноги только что были разбиты испанскими сапогами, это может показаться странным. Стража, которой было поручено наблюдать за Вуазен в заключении, всегда говорила, что она прежде всего опасалась, чтобы не обнаружили чего-нибудь во время разбирательства дела по поводу ее поездки в Сен-Жермен… Более того, неестественность, с которой Вуазен хотела вручить это прошение в руки короля, подозрительна. Она просила рекомендательные письма, добиваясь личной встречи с его величеством. С этою целью она жила в Сен-Жермене, с воскресенья до четверга, как это следует из доклада Дегрэ. Не сумев увидеть его величество, она возвратилась в Париж и, как нам сказала ее дочь, должна была вернуться в Сен-Жермен на следующий день, если бы не внезапный арест. Она отвергла все предложенные ей услуги подать прошение, хотя ей обещали его вернуть после того, как король его увидит. На это она всегда отвечала, не желая даже его показывать, что ей надо подать бумагу в собственные руки… И все, что рассказывала ее дочь по этому поводу, сопровождалось такими подробностями, которые невозможно сочинить. Учитывая озлобленность, туманящую разум, и посредственный ум этой девушки, ей невозможно собрать вместе столько подробностей, не впадая ни в какое противоречие… Впрочем, прежде чем эта девушка дала показания, она сказала несколько слов двум заключенным вместе с нею. Не прибавила ли она, и очень ясно, что со времени заговора против особы короля, то есть ранее марта 1679 года, был другой план – отравить герцогиню Фонтанж. Эти оба плана исходили из того же самого источника и сосредоточивались между одними и теми же лицами. Вуазен должна была с помощью отравленного прошения действовать против короля, а