Чёрная месса - Габриэль Легэ

Тот и другой монах встали по обе стороны тюфяка, на котором лежала прорицательница, и молитвы понеслись к высоким сводам между дрожащим пламенем двух восковых свечей.

Глава XXV

Наказание

На другой день, около половины седьмого утра, Безон снова явился в зал пыток и последний раз призывал Катерину Вуазен сказать всю правду. Прорицательница, растянувшись на кожаном тюфяке, на котором провела ночь, ответила, что ей нечего показывать и что она сказала все перед господами из следственной комиссии.

В полдень за нею приехал в карете Дегрэ под конвоем конных стражей и отвез ее в Бастилию.

По приезде прорицательница была отправлена в часовню, где исповедалась у главного исповедника собора Богоматери, которого она потребовала, так как он один в подобном случае имел власть от архиепископа прощать такого рода преступления. Затем Вуазен долго молилась, удивив стражников «такой набожностью и смирением после стольких святотатств». Около четырех часов палач и его помощники прошли в часовню, взяли приговоренную и отнесли в «очень короткую и узкую позорную колесницу, которую видели на улицах обыкновенно наполненною мусором», а в данный момент окруженною конными стражами, под командой Дегрэ.

Катерина была босая. На нее поверх одежды натянули белую рубаху, а после связали руки за спиной.

Главный исповедник сел возле Вуазен с распятием в руках. Затем в экипаж поднялся палач и встал в глубине этой позорной колесницы. Помощник палача, правивший лошадью, сел впереди на доске, поставив ноги на дышла. Позади колесницы столпились другие помощники. Мост опустился, и мрачная процессия направилась к собору Богоматери, где в силу приговора прорицательница должна была покаяться прежде, чем быть сожженной на Гревской площади.

У входа государственной тюрьмы теснилась громадная толпа. Как только показалась колдунья, ее встретили страшными воплями. Она внезапно покраснело от стыда. В окнах и даже на крышах народ и лица высшего общества присоединяли свои крики к крикам толпы, требуя смерти «ведьмы».

В окнах Майенского дворца, при входе на улицу Сент-Антуан виднелись лица принцев и принцесс Лотарингского дома, князя и княгини Аркур, графинь Арманьяк и Марсан, кавалера де Лорен, а немного дальше, направо, на балконе дома Сюлли, видно было маркизу Севиньи, герцогинь Шольн и Сюлли, графиню Фиеск и других дам высшего общества.

Но среди всех, клеймивших позором Катерину Вуазен и радовавшихся ее казни, сколько было таких, тщеславию которых она потакала, льстила их страстям и поощряла их пороки. Сколькие из этой толпы приходили на улицу Борегар, умоляя Катерину об услугах! Вот благородный дворянин в богатом одеянии, который издевается, указывая на нее пальцем. Может быть, прорицательница вручала ему когда-то порошок, который помог отделаться от родственника по восходящей линии, слишком привязанного к жизни, и наследовать состояние, которым этот щеголь теперь наслаждается. А эта великосветская дама, отворачивающаяся с жестом ужаса, может быть, она могла, благодаря Катерине, заставить исчезнуть слишком любопытного и надоедливого мужа?.. А вот другая красавица, молодая девушка с тонкой насмешливой улыбкой, не Вуазен ли она обязана тем, что среди ее приданого отсутствовал незаконнорожденный ребенок?

И шествие, часто задерживаемое негодующей толпою, медленно приближалось к собору Богоматери. Все хотели видеть отравительницу, и стражники Дегрэ плохо сопротивлялись мощному напору толпы.

Теперь еще ужаснее становились вопли, раздававшиеся из тысяч и тысяч ртов, а руки поднимались, чтобы показать колдунье кулаки.

Наконец, час спустя, шествие вышло на паперть.

Катерину заставили выйти из колесницы. Стражи выстроились в молчании, двери собора раскрылись настежь и показали огромную толпу, запрудившую все общирное пространство внутри собора. На темном клиросе[57] патеры молились; над ними дрожащее пламя восковых свечей казалось мелкими огненными слезами.

Согласно обычаю, приговоренная должна была остановиться на пороге церкви и опуститься на колени на ступенях главного входа. По ее правую сторону находился секретарь Саго, по левую – палач, а позади главный исповедник… Внезапно с хоров послышалось строгое пение, понеслось, отразилось эхом под всеми сводами и проникло в собравшуюся толпу.

Parce, Domine, parce populo tuo;

ne in aeternum irascaris nobis…[58]

Три раза повторилась эта строфа…

* * *

Помощник палача освободил руки прорицательницы. Затем главный исповедник приблизился и вручил Катерине зажженный факел, довольно тяжелый.

В эту минуту певчий запел громким голосом:

Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam.

Et secundum multitudinem miserationum tuarum dele iniquitatem meam.[59]

В то время как пели этот прекрасный псалом, патер обратился к приговоренной:

– Последний час наступил, дочь моя! Просите прощения у Бога. Он милосердный судия!

Тогда секретарь Саго произнес формулу раскаяния, которую Катерина повторила, то есть «объявила громко и внятным голосом, что, по злобе и благодаря дурным советам, она совершала отравления, вытравления плода, обольщения, нечестия и святотатства, упомянутые на процессе, в которых она раскаивается и просит прощения у Бога, короля правосудия».

Затем главный исповедник стал молить Бога об отпущении грехов этой грешнице и о ее помиловании. Величественным движением он положил руки на голову великой преступницы и произнес слова милосердия:

– Misereatur tui omnipotens Deus et dimissis peccatis tuis perducat te ad vitam aeternam[60].

Вуазен, упав ниц, казалась углубленной в жаркую мольбу.

Раздалось монотонное пение хора последних строф «Miserere»[61].

– Tunc acceptabis sacrificium justitiae, oblatioues et holocausta; tunc imponet super altare tuum vitulos[62].

– Gloria![63] – ответил главный исповедник.

И мягким, поддерживающим и состардательным жестом он дотронулся до плеча Катерины.

– Час наступил, дочь моя… Да хранит вас Бог! Мужайтесь!

Прорицательница пристально взглянула на патера:

– Мужества у меня достаточно, – ответила она. – На мне лежит столько преступлений, что я не стану просить Бога совершить чудо и спасти меня от гибельного пламени костра, потому что я не могу более страдать за все, совершенное мною.

Протянув сама руки палачу, она дала еще раз их связать, а затем в сопровождении своего исповедника была отнесена помощниками палача в колесницу. Шествие, с трудом расталкивая толпу, направилось к Гревской площади, где был сложен костер, и Катерина перед церковью Сен-Дени против моста Богородицы набожно помолилась.

Уже над городом сгустились сумерки. На западе, позади крыш, синеватое небо было изборождено длинными красными облаками. Сена катила свои серые воды, разбивавшиеся с пеной об арки моста, и при печальном освещении выделялся, как бы увеличенный, тяжелый силуэт старого Шатле.

Возвышаясь на позорной колеснице, которая следовала к месту казни, Вуазен,