Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

– Учитывая то, где он сейчас, не особо-то она ему помогла, – раздраженно продолжил Сергей. – Чтобы я закончил так же, как он, что ли? Ну уж нет, спасибо.

Катов злорадно усмехнулся и изрек:

– Ты ее хоть открывал? Как она называется?

– Ой, – Сергей поморщился и махнул рукой, – «Парящий полет мысли» какого-то Вильгельма… или Вильберта… или Вильяма? Который развернулся аж на четыреста страниц… Четыреста страниц, невероятно. Можно подумать, у меня других дел нет! Да и вообще – как можно так долго концентрироваться на одном и том же? Это каким психопатом надо быть?

– Я вообще не понимаю, зачем тратить свое время на что-то настолько незначительное, как чтение непрофессиональной литературы, – пожал плечами Катов с легкой улыбкой на лице.

– Согласен, – посмотрев ему в глаза, тут же кивнул Сергей.

– А что за жанр? – поинтересовался Антон.

– Ты сейчас офигеешь, – Сергей медленно повернулся к нему, – как можно догадаться из названия, это действительно просто мысли! Мысли! – Он говорил с надрывом; его красивое лицо постепенно утрачивало привлекательность за гримасой брезгливости. – Я пооткрывал начала разных глав, попробовал осилить хоть пару предложений, и у меня создалось впечатление, что автор просто садился и записывал подряд все то, что ему в голову приходило. Это нонсенс. Много ума не надо, чтобы таким заниматься. Я тоже так могу, вообще-то, – от возмущения голос Сергея стал тоньше обычного, – только я же этого не делаю!

Катов с Антоном тихо посмеивались, пока их коллега продолжал:

– А потом его понесло на такое, что я полностью запутался. Что-то про общество, сообщество, социум… с одного на другое перескакивает, именами какими-то сыпет… еще и термины всякие… вообще ничего не понятно. Я так до конца и не разобрался, о чем книга, потому что всю эту ахинею невозможно читать. Я только понял – и это очевидно, как день, – что этот Вильгельм потратил не один год на то, чтобы, во-первых, придумать, а во-вторых – записать всю эту чушь. Потому что даже для того, чтобы накропать четыреста страниц собственных мыслей, требуется, наверное, убить немало времени. И мне искренне жаль его напрасно потраченную жизнь.

Соглашаясь с оратором, Катов издал громкий презрительный звук. Сергей, приободрившись, с вновь вспыхнувшим жаром добавил:

– И ведь это даже не наш современник! Какое-то ископаемое старье то ли прошлого, то ли позапрошлого века.

Антон хмыкнул.

– Интересно, кто такое вообще читает?

– Да наверняка только студенты уфологического да их преподаватели, – подумав, ответил Сергей. Продолжавший ухмыляться Антон уточнил:

– Уфологического? Может, все-таки филологического?

Катов фыркнул и покачал головой, потешаясь над своими подчиненными, а Сергей пожал плечами и произнес:

– Что в лоб, что по лбу, нет? Одно и то же ведь.

Тут Герман не выдержал.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь… – осторожно, но громко проговорил он. Все трое, как один, тут же повернули на него свои лица с отпечатанным на них легким недовольством. – Я знаю эту книгу. Это же «Парящий полет мысли» Рихарда Вильфрида, верно? – Он взглянул на Сергея. – Я слышу вашу критику, но не могу понять ее. Вильфрид был одним из менее известных представителей классической немецкой философии, на которую опирались впоследствии умы двадцатого столетия, но не менее стоящим внимания. Это же ведь именно «Парящий полет мысли» лег в основу современного общественного уклада в…

Герман осекся. Выражение лиц, обращенных к нему, были абсолютно пустыми, скучающими; казалось, мужчины просто ждали, когда он закончит говорить. Будто в одночасье заразившись этой пустотой, он вдруг ощутил щемящее чувство не присущей ему апатии. Над костерком повисла пауза. Незаконченная реплика Германа так и осталась без ответа: Катов, еще несколько мгновений взиравший на него с усталостью, посмотрел на Сергея и возобновил прерванный разговор с подчиненными.

И тогда Герман осознал подлинную картину происходящего. Никому из окружавших его мужчин не нужен был смысл; никому из них не нужна была истина, тем более звучавшая из уст постороннего, не разделявшего их настроений человека. Герман посмотрел на Катова, потом на двоих его подчиненных, но увидел перед собой лишь пустоту – ту же пустоту, которая отразилась только что в их глазах. И вдруг он понял, что делать ему здесь больше нечего: пребывание у этого костерка лишь начинало понемногу отравлять его живое, чувствующее сознание. Действительно, теперь он больше не мог объяснить себе, почему все еще продолжал сидеть на месте, не двигаясь. Ему казалось, что перед ним разыгрывалась какая-то сценка из водевиля, какой-то фарс, потому что не могли настоящие люди с такой ненавистью, с таким цинизмом, с таким пренебрежением высмеивать и презирать все то, что находилось за пределами их узкого привычного мирка. Мысли Германа рождались на фоне шедшего в эти мгновения обсуждения какого-то сериала, который недавно закончил смотреть Сергей; слова навязчиво ввинчивались в голову. Поддавшись какому-то наивному порыву, в надежде подтвердить или опровергнуть раз и навсегда свои догадки, он повернулся к говорившему и спросил:

– Вы сказали, что посмотрели весь сериал? Все пять сезонов?

– Ну да?

– И вам было легко сконцентрировать на нем ваше внимание?

– Почему вы спрашиваете? – нахмурился Сергей.

– Потому, – спокойно ответствовал Герман, – что чуть ранее вы намекали, что четыреста страниц не можете осилить по той причине, что ваше внимание плохо концентрируется на таком большом объеме. – Помолчав, он добавил: – Вы еще упомянули о своей занятости, не позволяющей вам читать…

– Слушайте, – с упреком взглянул на него Сергей, – мы уже поняли, что вы зачем-то пытаетесь защитить книгу этого Вильгельма. Но вы бы лучше сами ее для начала полистали, а потом уже рассуждали.

– Вильфрида. Дело в том, что я ее листал, – отозвался Герман. – Вернее, читал.

Над костерком вновь нависла было пауза, но ее практически сразу нарушил Катов.

– И для чего же? – с легкой насмешливой улыбкой спросил он.

– Для общего развития, – невозмутимо продолжал Герман. – Ведь именно в подобных книгах можно найти ответы на многие социологические, поведенческие вопросы; узнать, как принято вести себя в той или иной нравственной или социальной ситуации; с чем-то согласиться, а что-то попытаться опровергнуть, и прийти в результате к собственному пониманию мира вокруг. Почти каждая фраза в «Парящем полете мысли», как и в большинстве признанных философских работ, на вес золота. Размышления автора постоянно наталкивают на анализ и собственные… размышления. Одно это само по себе уже очень интересный факт.

– Интересный? – тут же переспросил Антон. Катов улыбался, глядя на Германа; он смотрел на него снисходительно, с каким-то оскорбительным сочувствием.

– Интересный, – убежденно подтвердил Герман.

– Нет, – безапелляционно, утвердительно фыркнул Антон. Кто-то издал смешок.

– Нет?

– Нет.

– Почему