Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

всем, что я говорю: «Конечно, Тама, как скажешь, Тама». Он по-прежнему смотрел детективные сериалы про красивых мертвых женщин, которым протыкали ножом их неверные сердца, шеи и глаза, но, вскакивая во время рекламных пауз, приносил чай, а не пиво и всегда почесывал мне спинку, когда проходил мимо.

– Это «висяк», Тама? – говорил он. – Даже не смей говорить такое! Даже не смей!

Подписчики с восторгом проглотили это со всеми потрохами. «Что за дивная семья», – писали они. «Тама, тебе повезло, что твои папа и мама такие заботливые». «Мужчинам на заметку: вот как нужно обращаться с теми, кого вы любите». «Это настоящий мужчина».

Я знал, что Роб просто исполняет свою роль, дожидаясь, когда на него прольется денежный дождь, но также заметил: мне не припомнить, когда он в последний раз ударил Марни. Поэтому я тоже продолжал играть свою роль, позировал для фотографий, устраивал представления для видеороликов. Показывался подписчикам, когда они приезжали. Болтал без умолку. Ради Марни. Ради денег. И даже почти не думал о том, что она говорила по радио, когда представилась как Меган: что Роб убил ее младенчика еще до рождения. Возможно, это просто страшная сказка. А возможно даже, что все это говорила вовсе не Марни.

Однажды я услышал, как Роб свистит, разуваясь у задней двери. Я привык к немузыкальным звукам, которые он издавал, работая с собаками, веля Дымке стоять, подзывая к себе Помогая, но сейчас все было иначе: Роб насвистывал песенку, нежную и ритмичную, а собак и рядом не пробегало. Мелодия наполнила заднее крыльцо и последовала за ним в кухню, где Марни готовила ужин, а я лежал на меховой думочке в костюме пожарного.

– Трансляция идет? – спросил он и кивнул в сторону Глаза на подоконнике. Марни покачала головой. – Сколько мы сегодня заработали?

– Миллионы, – ответила Марни. – Миллиарды.

– Ты ж моя девочка! – Он поставил свой ноутбук на кухонный стол и добавил: – Посмотри баланс. Мне даже не верится, но тут все верно.

Когда я вскочил на стол, чтобы тоже посмотреть, он не прогнал меня.

– В смысле, как такое вообще возможно? – сказал он. – Как мы так быстро вышли на прибыль?

Я перепорхнул на крышку ноутбука, но Роб только засмеялся.

– Отчасти благодаря торговле, – ответила Марни, – но в основном за счет рекламы.

– Тама, малыш, ты просто красавчик, – сказал Роб.

Я подумал, что он собрался меня поцеловать, и прыгнул обратно на свою думочку.

– Мы сможем заменить трактор, – сказал он, – починить все в стригальне. И в доме. И везде.

– Думаю, надо уволиться от Линетт, – сказала Марни.

– Точно, – поддержал Роб, – правильная мысль.

– На этой неделе подам заявление.

– Конечно.

Она погладила его по плечу, но он сказал:

– Не трогай меня, я весь в грязи. – А Марни засмеялась и сказала, что в этом нет ничего страшного.

Когда Роб ушел в ванную принять душ, Марни отправила на гриль бараньи отбивные. Потом скрестила руки на груди, склонила голову набок и посмотрела на меня, а я смотрел на нее. Она сказала:

– А я почем знаю, Тама? Но давай не будем ставить это под сомнение, хорошо? Всё так, будто он снова вернулся – тот Роб, за которого я выходила. Он говорит, что даже курить бросил.

Получалось, что новый Роб – это старый Роб, а значит, старый Роб должен быть новым Робом, и мне не следовало ставить такое положение вещей под сомнение, вот я и не ставил.

Но, возможно, это нужно было сделать.

Хотя теперь это вряд ли имеет значение.

Марни сфотографировала меня в костюме пожарного и сказала:

– Люди могут меняться. Серьезно, я в это верю. И ведь нельзя сказать, что он не сожалеет о том, что делал. Ты ведь видел, как он плачет. Как стоял на коленях у моих ног и умолял. Это наш второй шанс, Тама. Ты дал нам второй шанс. Наш маленький мальчик. Мы вышли на новый этап, я знаю. И вот еще что: то ли ты ведешь себя тише по ночам, то ли Роб просто тебя не слышит, но он даже спит крепче. Разве мы не заслуживаем лучшей жизни? Ты ж мой хороший!

Роб вернулся из душа чистенький, порозовевший. Он ел свою отбивную руками, откусывая мясо от косточки, пока я клевал из блюдечка нарезанное кусочками сердце. Роб сказал:

– У меня на эти места была аллергия. Ребенком я прятался среди сосен, где папаша не мог меня найти, но от них у меня началась астма. Я задыхался и один раз чуть не умер. Мама говорила, что нам надо все продать и переехать, но папа сказал, что мы не продали имущество, когда строили эту чертову плотину, и уж тем более не продадим его сейчас только потому, что я иногда кашляю, вот мы и остались. И я привык тут жить. Братья никогда не любили все здесь так же, как я. Помню, как-то в выходные мы втроем поднялись так высоко в горы, как только смогли, на вершину скалистого выступа, который между собой называли дымоходом. Он такой высокий, острый и тонкий, нам едва хватило там места, зато оттуда был виден весь громадный мир. Я сфотографировал Лачи и Адама, как они вцепились в этот уступ, а через много лет показал снимок Лачи и спросил, помнит ли он эту нашу вылазку. И он мне на это – ой, а разве ты был с нами тогда? Я ему – а кто тогда, по-твоему, сделал эту фотку? Какого хера, я, по-твоему, вообще не существую? Когда мы спускались, ты упал, сказал я ему, разбил коленку, я стал смеяться над тобой, и ты бросил в меня камнем. Но он сказал, что совсем ничего такого не помнит.

Позднее, когда они поужинали, Роб дал мне косточку от своей отбивной, чтобы я мог выклевать оттуда мозг.

На рассвете я услышал, как за окном спальни кто-то обращается ко мне на родном языке: это сестра звала меня издалека.

– Брат! Брат! Лети сюда и попробуй! Лети и отведай!

Пока я не совсем проснулся, мне казалось, что я снова в сосняке, снова слеток и она учит меня разбивать улиток о землю и наклонять голову, чтобы слышать движение личинок, которые под землей грызут корни трав. Я открыл глаза, встряхнулся, пробуждаясь, покинул свою кровать, свое желтое одеяльце, вращающееся солнце с луной, звездами и облаками, миновал коридор, выскользнул в кошачью дверцу – мяу! – и устремился на голос, голос моей крови. Почему