Наперегонки с луной - Стейси Ли

— Франческа, подожди! — кричу я ей и бету за тем мужчиной, что говорил о пожарах. Может, он знает что-то еще?

— …до них пожарные еще не добрались. А ведь у нас лучшие пожарные во всех Штатах!

— Да? Тогда где их черти носят? Пока они приедут, уже нечего будет спасать!

— Они наверняка уже подъезжают.

— Простите! — кричу я им так громко, что они резко оборачиваются. — А про Чайна-таун вы что-нибудь знаете?

Один из мужчин отвечает мне, по сначала я только вижу, как ритмично двигаются его усы. Потом до меня доносятся слова:

— Точно не знаю. Но надежды мало, я думаю…

Тем временем Франческа догоняет меня. Она стоит за моей спиной и тяжело дышит. Внезапно раздается душераздирающий детский плач. И резко отскакиваю, пропуская вперед женщину с младенцем на руках, а когда снова оборачиваюсь, этих мужчин уже нигде не видно

Мы пробираемся дальше, в сторону Чайна-тауна, и перед нами предстает еще одна ужасная картина: на одной из улиц вся дорога заполнена не только людьми, но и жирными крысами. Их так много! Просто море! И все они в панике несутся куда-то. Мы с Франческой на миг замираем от ужаса и молча взираем, как эти жуткие твари бегут прямо по нашим ногам. При этом они так сильно пищат! Я никогда не думала, что крысы могут так жалобно кричать, как люди!

— Боже правый! — только и может прошептать Франческа.

Улицы становятся все уже. В какой-то момент я останавливаюсь и говорю Франческе твердым тоном

— Возвращайся в парк!

Она все равно сейчас никак не сможет мне помочь. А со мной она или покалечится, или заразится какой-нибудь опасной инфекцией.

Я перехожу на бег, петляя по разрушенным улицам. Каждый раз сердце уходит в пятки, когда я вижу ребенка возраста Джека, но это оказывается не он…

Начинается следующая волна землетрясения. Люди падают и хватаются за то, что попадается им под руку. Я тоже падаю. Похоже, я порезала руку о стекло.

Толчки быстро прекращаются. Я на Юнион-сквер. Вокруг одни руины и перевернутые баки для мусора. Крылатая Виктория все еще стоит, гордо подняв голову. Ее каменная улыбка словно призывает меня встать и двигаться дальше. Я поднимаюсь, не обращая внимания на боль. Моя жажда застать хоть кого-то из родных живым гораздо сильнее.

И вот я наконец на Калифорния-стрит — одной из главных улиц, ведущих прямо в Чайна-таун. Все вокруг пропитано густым едким дымом. Замечаю все больше китайских лиц. В основном люди бегут мне навстречу

Я пытаюсь расспросить человека с рамой для картины под мышкой:

— Что? Что в Чайна-тауне?

Он даже не притормаживает, и мне приходится бежать с ним рядом.

— Пожар! Горит все! — рявкает он.

На меня накатывает паника:

— Горит?

— Да! — кричит он по-китайски.

Я в каком-то исступлении бегу прямо в стену дыма. Слезы текут по лицу рекой. Мои наверняка где-то спрятались. Они просто обязаны выжить!

— Мерси! — вдруг слышу я и оборачиваюсь. Тощий мужчина в темных рваных штанах и жилетке машет мне.

— А-Шук! — кричу я, падая ему в руки и чуть не сбивая с ног.

Он обнимает меня одной рукой. В другой руке у него чемоданчик.

Я наконец произношу только одно:

— Мама?

Он медленно качает головой.

— А тай-тай? — шепчу я, не решаясь назвать брата по имени.

Он горестно закрывает глаза и стоит молча. Когда он их все же открывает, они полны слез:

— Их дом рухнул одним из первых. Мне так жаль, Мереи…

Он пытается сказать мне еще что-то по-китайски, но и уже вырываюсь из его объятий и бегу к нашему дому. Нет! Это не может быть правдой!

— Не ходи туда, Мерси! Огонь все еще подыхает! Ты погибнешь!

Пробежав полквартала, я вдруг останавливаюсь. Меня обдает таким жаром, что я понимаю: впереди огонь, дальше хода нет! До Чайна-тауна еще квартал. Точнее, до того пожарища, что он сейчас собой представляет: куда ни глянь — всюду оранжево-красные языки пламени.

В следующую секунду я безвольно опускаюсь на колени. А потом сворачиваюсь в клубок, желая только одного: исчезнуть из этого мира сейчас же, раствориться в самой себе.

О, мой маленький братишка! Зачем я покинула тебя? Если бы я знала, что твой путь на этой земле будет так короток, я бы не сомкнула глаз рядом с тобой, чтобы не пропустить ни секунды твоей драгоценной жизни. А ты, мама? Ты предсказала свою смерть, но почему должно было сбыться именно это твое пророчество?

Я рыдаю и бьюсь в отчаянии. Мое сердце сейчас разорвется на куски. Перед взором всплывают ужасные картины. Вот Джек лежит в своей кроватке. Огонь лижет его маленькие ножки, и он зовет в агонии: «Мерси!»

Кто-то поднимает меня с земли.

Но ноги не держат меня, и я еле стою, не видя вокруг ничего: ни бегущих в панике людей, ни пожарных, подстегивающих мечущихся от страха лошадей, ни вереницы машин скорой помощи, без конца вывозящих погибших. Я не слышу ни сирен, ни детского плача. Я словно в непроницаемом стеклянном куполе горя и боли.

Единственный звук, который доносится до меня, идет изнутри: это похожий на завывание ветра вой отчаяния, тоски и одиночества.

Глава 23

Когда отец первый раз дал мне подержать Джека, я решила, что мой маленький братик — это часть меня. Если что-то в этом мире и заслуживает того, чтобы называться идеальным, то это тот теплый сверточек с круглой жемчужной головкой и ладошками, похожими на две морские звездочки. Он почти никогда не плакал, а когда спал — иногда по четырнадцать часов подряд, — я все не могла дождаться, когда он проснется, чтобы поскорее снова поиграть с ним и пощекотать его маленькие ножки. Рождение Джека убедило меня в том, что Бог есть.

Но люди как лодки: приходят и уходят. Иногда они больше не возвращаются. И теперь, когда его лодка уплыла, море для меня опустело.

* * *

Кто-то треплет меня по плечу. Я обнаруживаю, что укрыта одеялом и под головой у меня подушка. Сильно пахнет пылью и жухлой травой. Наверное, я умерла от горя и сейчас для меня готовят плот, чтобы перевезти в мир иной. Пока я работала на кладбище, я ни разу не видела, чтобы кто-то умер от горя, хотя не раз приходилось замечать, как удерживают родственников, норовящих прыгнуть за усопшим в могилу. И йот что парадоксально, моя боль наверняка гораздо сильнее, чем боль от выстрела прямо в сердце, в