Наперегонки с луной - Стейси Ли

Парк представляет собой настоящий оазис: травяной ковер, тенистые сосны и живая зеленая изгородь. Если бы не взвесь дыма и пепла в воздухе и, конечно, не все эти несчастные беженцы, сложно было бы представить, что в городе произошло землетрясение.

Франческа и Кэти смолкают. Я чувствую спиной их взгляды.

Медленно вынимаю из кармана монетку, которую Джек дал мне на счастье. Зашвырнуть бы ее как можно дальше! Бесполезная, несчастливая медяшка… Но это все, что у меня осталось от Джека. Снова кладу ее в карман.

Помоги мне снова обрести себя, братишка. Я не знаю, как мне жить…

Глава 24

Директриса Крауч разбирает содержимое ящиков с вещами первой необходимости. Колючая ветка сосны падает ей прямо на голову. Она с раздражением откидывает ее:

— Идиоты! Зачем нам чайник? Ни спичек, ни электричества нет!

Мне хочется как можно быстрее пройти мимо нее и скорее дойти до А-Шука, но из вежливости я останавливаюсь и говорю:

— Можно использовать чайник не для кипячения воды.

Она пожимает плечами, а затем склоняется над следующим ящиком, в котором много деревянных палок и большой кусок грубой ткани.

— Разве можно согреться под таким одеялом? — продолжает негодовать директриса.

— Наверное, это натяжной тент, мэм.

Она настороженно смотрит на меня, а потом еще раз ощупывать ткань.

— Да, похоже, ты права, это, видимо, тент.

У меня больше нет настроения общаться с ней, поэтому и иду дальше. Прохожу мимо сдвинутых металлических лавок, которые теперь стали импровизированной кроватью для целой семьи.

А-Шук сидит на доставшемся ему ящике с вещами первой необходимости и пытается открыть свой чемоданчик. В отличие от Тома, который унаследовал плотное телосложение матери, доктор — высокий и долговязый, с длиной шеей и длинными жилистыми руками — всегда напоминал мне подъемный кран.

— А-Шук, спасибо, что привели меня сюда, — говорю я ему по-китайски, но слезы душат меня, как я ни пытаюсь их остановить.

Последний раз я видела Джека спящим. Надо было разбудить его. Просто чтобы еще раз сказать, как сильно я его люблю.

— Не стоит благодарности, — отвечает он, жестом приглашая меня присесть на ящик. — Твоя мать жила хорошей, правильной жизнью, и смерть она заслужила достойную, как на пятой поре расцвета.

Я киваю, хотя от такого выражения у меня опять мороз бежит по коже. В Китае верят в правильный путь женщины к смерти. Она должна пережить пять периодов расцвета: вступить в брак, родить сына, стать уважаемой в обществе, обзавестись любящим внуком и умереть во сне после долгой жизни. Но для меня смерть моей матери была не менее достойной, чем у того, кто имеет пятьсот любящих внуков.

Сидя рядом с А-Шуком, я вижу, как воспитанницы колледжа Святой Клары стараются поставить палатки и натянуть тенты. Хэрри и Кэти расправляют брезент, а Франческа собирает каркас.

— Тебе надо обязательно сжечь погребальные письма. И в честь матери, и в честь брата, — советует мне А-Шук и сочувственно качает головой: — Дети всегда хоронят родителей — так устроен свет.

Он пытается утешить меня, но только бередит рану в моем сердце.

— Я обязательно сделаю это, А-Шук.

— А твой отец как раз ездил развозить заказы, да?

— Да. Наверное, он как раз возвращался из Окленда

А-Шук снимает кепку и взъерошивает свои волосы. Боже, Том делает так же! Я все смеялась над ним, говоря, что если он будет так часто ерошить волосы, их станет еще меньше, чем у его отца.

— Тогда он должен остаться в живых. Тебе просто надо дождаться его.

Несмотря на слова А-Шука, вместо привычного образа отца, теребящего в руках кепку, в моем воображении возникает другая, более страшная картина: я вижу, как отец тонет. Я делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать ужасные мысли.

— А Том? Вы думаете, он в порядке?

А-Шук шумно сглатывает и почесывает подбородок.

— Судно капитана Лу может достигать скорости в двадцать два узла. Они должны быть сейчас за несколько сотен миль отсюда. — С этими словами он снова пытается открыть чемоданчик. — Не беспокойся о нем, Мерси! Он не вернется. Мы оба с тобой потеряли семьи.

Он, наверное, очень стыдится того, что единственный сын покинул его. Хотя А-Шук, конечно, как и все гордые китайцы, никогда не признается в этом. Я не стану ему говорить, что именно эта жажда свободы и непослушание, скорее всего, спасли Тома от того ада, что произошел у нас. Я, конечно, сожалею, что сейчас Тома нет рядом с А-Шуком, но все-таки его сын жив, а вот я потеряла мать и брата навсегда. А-Шук же в любой момент может отправиться вслед за сыном. Или хотя бы написать ему письмо.

Замок чемоданчика наконец-то поддается. Внутри аккуратно сложены парадный чайный сервиз и несколько пакетиков с травами.

— Я собрал это дли Тома. В дорогу. У него же иногда бессонница… — А-Шук снова шумно сглатывает. При этом его кадык ныряет очень глубоко, и я в первый раз замечаю печать неподдельного горя на его всегда спокойном лице. — Я не думал, что он уедет так внезапно… — продолжает он. Затем вынимает из своего кармана маленькую записочку и нервно хлопает ею по коленке. — Вот все, что я заслужил за то, что восемнадцать лет был его отцом. Одну коротенькую записку!

Мне всегда очень нравился сын, но сейчас мне очень жаль его отца — этого доброго и уже немолодого доктора. Мне так хочется обнять его и заверить, что мы еще обязательно увидим Тома. Но разница в возрасте не позволяет мне утешать этого мудрого человека. Он растерянно качает головой и закрывает чемоданчик.

— Я отослал Винтера к мистеру Крузу. Сколько раз говорил этому дурню, что нужно отказаться от куриной печени, но он предпочитает свою подагру, — резко переводит А-Шук разговор на другую тему. Когда у мистера Круза начинала болеть нога, А-Шуку приходилось отправлять свою лошадь к дому португальца на Потреро-Хилл.

Винтер был самым умным конем из всех, что я встречала. И он всегда слушался А-Шука.

— Пусть он доберется в целости и сохранности! А что с Линг-Линг и ее матерью?

— Не знаю. Не представляю даже. Весь квартал сгорел дотла…

И вот сознание уже рисует мне следующую ужасную картину: мать Линг-Линг семенит на своих миниатюрных ножках, спасаясь от огня, который безжалостно пожирает ее следы в форме цветков лотоса. Как мне стыдно за все нехорошие слова, что я мысленно адресовала ей!

Я