Московский вальс - Мария Метлицкая

Под главной отрицательной эмоцией подразумевался Царев. Потому что Марина знала: стоит ей выйти на занятия или по делам, как Алена тут же побежит на «Коломенскую».

Иногда ей открывала Левкина мать.

Маленькая, сгорбленная, с косынкой на птичьей головке. Одетая в байковый халат непонятного цвета и разношенные тапки – огромные, видимо, сыновьи.

– Нету его, – бурчала она. – И не знаю, когда будет! Он мне не докладывает!

Презрительно хмыкала, но записки брала.

Отдавала ли она эти записки, кто знает. Но Алена была уверена: они тут же отправлялись в помойное ведро. И еще ей казалось, что согбенная тетка ее не узнает.

Но однажды та горько вздохнула:

– Опять ты!..

* * *

В мае собиралась приехать сестра, но Алена под любым предлогом ее отговаривала. Нет мест в общежитии, защита диплома, да и вообще она скоро приедет, вернется, зачем тратить деньги?

Данка обижалась, бросала трубки и впервые не поздравила сестру с днем рождения.

Родилась Алена в марте, накануне Женского дня, седьмого числа.

Подруги решили не отмечать. Просто купили торт, яблочный сок и бутылку вина для Марины и Гавриловны: та уж точно заявится.

Приехала Луцка – тощая, бледная, как всегда замученная. Ну да, диплом, показы в театрах… В общем, сплошная суета и нервы.

Гавриловна подозрительно косилась на Алену:

– Чего не пьешь? А крем с торта чего слизываешь?

Кажется, она обо всем догадалась и весь вечер буравила Алену строгим осуждающим взглядом.

Луцка ничего не заметила. Выпив рюмочку и съев чайную ложку торта, прилегла на кровать и тут же уснула.

С тортом не без удовольствия расправлялась Гавриловна, приговаривая: «Ай, хорош, ай, свежак!» Опьянев, она захрапела в кресле.

Алена с Мариной переглянулись и улыбнулись – хорош день рождения! Да уж, веселье так веселье…

– Невыносимое веселье, – грустно добавила Алена.

В девять вечера к ним постучали, и, вскочив, Алена бросилась открывать.

За дверью, на пыльном полу, лежал огромный букет розовых тюльпанов. Молодые, нераспустившиеся, с крепенькими твердыми головками, тюльпаны пахли весной. Алена расплылась в счастливой улыбке и уткнулась в прохладный букет.

Марина вздохнула, положила тюльпаны на подоконник, прикрыла их полотенцем и толкнула Гавриловну:

– Эй, охрана порядка! Хорош храпеть, стены трясутся! Иди, милая, к себе. А то хватятся и стуканут, а стукачок всегда найдется.

Сонная, растерянная и перепуганная Гавриловна заохала и, переваливаясь как утка, уковыляла к себе.

Букет она не заметила. Девочки выдохнули.

Луцка, маленькая и беззащитная, словно ребенок, по-прежнему крепко спала, и будить ее девушки не решились. Тюльпаны поставили в вазу, полюбовались на невозможную красоту, и Марина осторожно спросила:

– Думаешь, он?

Алена удивленно вскинула брови.

– А кто же еще?

Она порозовела и улыбнулась.

– Не забыл… Помнишь, как было на Новый год? Он так всегда. Нежданно-негаданно, сюрпризом. Я сердцем чувствую: скоро появится!

Марина кивнула и принялась убирать со стола.

«Ну да, кто же еще, – зло думала она. – Вот же скотина! Ни письма, ни записки. Кинул букетик – и люби меня дальше, иностранная дурочка! Так и будет нервы мотать. А что будет с Аленкой?»

Мелькнула подлая мыслишка – написать ее родителям, рассказать всю правду, а там уж пусть решают. Скорее всего, увезут, и правильно сделают. Добра от этого ждать нечего, одни беды, а дома она скорее его забудет. И он далеко, и другая обстановка, и семья, а скоро и ребеночек. Закрутится в хлопотах – и забудет.

Хотела Марина написать, ой как хотела… Но это было бы предательством. Понимала: если от самой близкой и верной подруги предательство, то как вообще жить в этом мире?

* * *

К концу марта живот (пока еще аккуратненький животик слегка поправившейся женщины) для особо внимательных стал немного заметен. Но подобрали широкий раскидистый свитер – мягкий, уютный, век бы не вылезать! А к свитеру полуспортивные фланелевые штаны: можно и на улицу, и на занятия, и в кафе. На теплую погоду купили широкую майку и рубашку. Сами расставили джинсы, поставив в поясе широкую резинку.

– На время прикрылись, – вздыхала Марина, – а дальше посмотрим! Что-нибудь да придумаем.

А про себя хмыкала:

«Что уж тут придумаешь… Попрет живот – ничем не скроешь».

Алена чувствовала себя неплохо, только все время хотела спать. Еще один пунктик, слава богу, был разрешаем: лопать руками, из банки, – чтобы стекало и капало, потому что так вкуснее, потому что ждать невмоготу. Квашеную капусту, за которой ходила раз в три дня на Черемушкинский рынок, брала по два, а то и по три килограмма. Соленые помидоры, вонючие мятые бочковые огурцы… Черный хлеб! Чтобы разламывать горбушку и обдирать румяные корки, добираясь до влажной кисловатой мякоти…

Разглядывая себя в зеркало, Алена видела, что до смешного распух нос и вздернулась верхняя губа. А на белоснежном лице – без единого прыщика! – расплылись три коричневых пятна, одно из которых обгоняло размерами трехкопеечную монету. Такое замазывай, не замазывай…

– Девка будет, – буркнула мимоходом Гавриловна. – Вот те крест, что девка!

Алена, опустив голову, проскочила мимо.

Догадалась, значит, старая стерва. А скоро и все остальные догадаются. Вот будет позор… Начнутся вопросы, сплетни, шушуканья по углам. В общаге не церемонятся. Может, снять комнату и съехать? Но в институт ходить надо, и защищаться придется. Как поет Маринка – от людей на деревне не скроешься. А общага ничуть не лучше деревни: глазастых, ушастых и языкастых доброжелателей навалом.

Маринка уговаривала отсрочить защиту. Такое возможно, тем более что диплом написан и оценен, репутация отличная, да и к иностранцам у нас всегда относились трепетно.

– Езжай домой, повинись! Что-то придумай! Ну, например, что твой любимый погиб, а ты осталась в положении. Родители простят, куда им деваться. Родишь, откормишь грудью и приедешь защититься. Лучший выход, Алена! И, по-моему, единственный. Дома, в своей квартире, рядом мама, сестра… И ты еще думаешь?

Алена, конечно же, думала. А вдруг Левка вернется?

Постучит в дверь, улыбнется и скажет:

– Привет, мой Аленький! Как ты тут без меня?

А потом увидит ее живот и присвистнет:

– Ни фига себе! Аленький, и ты молчала?

Она молчала! Ха-ха. Да она стучалась во все двери, била во все колокола, моталась к нему, писала записки, указала Гавриловне ловить его, если появится! Матери его говорила, что это письмо – страшно, жизненно важное, мол, вы уж, пожалуйста, передайте Леве! Вы не забудете? Большое спасибо! Правда, последнее – уже закрытой, точнее, захлопнутой перед носом дверью.

Да нет, при чем тут его странная мать?