Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

У Джека скрутило живот.

– Мож, присядешь? – спросила Вайна, увидев, как он покачнулся.

– Не надо, – сказал Джек. – Я пойду. Домой. Позвони, если что-нить узнаешь. Не важно что.

Он повернулся к двери. Над головой звякнул колокольчик.

Они вернулись домой спустя два дня. Вейла и Сара, а с ними Гэри, отец Вейлы. Джек увидел их из окна в то же утро. Наверное, они прилетели первым рейсом. Он видел, как к дому подъехала машина, как из нее выбрались двое взрослых. Затем, почти сразу, с заднего сиденья вылез небольшой сверток – отец вел Вейлу к дому, обнимая за плечи, а не нес на руках. Ее завернули во что-то похожее на одеяло. Спеленали. Она казалась такой маленькой. Джек задумался, пришлось ли врачам разрезать на ней дождевик.

С такого расстояния не было видно никаких повязок и гипса, но Джек точно знал, что они были. Сломаны рука и три ребра, порезы и синяки. Никакой операции не было. Врачи подозревали сотрясение мозга, повреждения внутренних органов. Но она была в порядке. Едва шевелилась, все болело, но она была в порядке.

Как и тогда, об этом ему сказала Вайна. Она позвонила за день до приезда, отругала его за то, что он так и не позвонил Саре – она записала ее номер на обороте чека, – и рассказала, что узнала.

– Они приедут завтра, мож, послезавтра, – сказала она. – Сходи к ним в гости, они обрадуются тебе, как родному.

Джек не верил в это. Они не обрадуются. Даже если Сара и не винит его в аварии, она наверняка злится, что он не звонил, не спрашивал. Он уже слишком долго прятался в тени и не видел другого выхода. Он поступал так всегда.

Джек вернулся в гостиную – его тошнило, путались мысли. Он сел на диван рядом с Лореттой – она неторопливо вылизывалась – и вдруг почувствовал, как внутри поднимается волна отвращения к себе. Он – жалкое подобие человека. Только зря занимает место. Зря существует. Год за годом, десятилетие за десятилетием он просто стареет, проводит дни так же бесполезно, как если рассыпать семена по бетону, прожигает жизнь. Да его даже человеком назвать сложно.

Ему хотелось швырнуть что-нибудь, закричать, завопить, ударить по мебели. Но он опасался напугать Лоретту. Он встал и пошел во вторую спальню, взял с единственной стоящей там кровати подушку и изо всех сил сжал в кулаках, пока не побелели костяшки и от напряжения не разболелись пальцы.

Он положил подушку обратно на кровать и расправил покрывало на одеяле. На диване засыпала кошечка.

В следующие дни Джек почти все время отсиживался дома. Рано утром он уходил на прогулку и поздно вечером ездил на работу. В остальное время он почти не выходил. Почти ничем не занимался. Не возился в огороде. Даже музыка его больше не привлекала. Джека тошнило от себя. Тошнило от того, кем он стал, точнее, кем он был всегда.

Прошла неделя. Отец Вейлы уехал. Джек видел, как одним утром он сел в такси и не вернулся – но и Сара с Вейлой больше не показывались. Наконец, не в силах больше выносить собственное бездействие, Джек задумал сделать что-нибудь стоящее, что-нибудь хорошее. В тот же день, когда закончился ливень, он остановил машину перед домом Сары. Он потянул за ручной тормоз и переключил передачу на нейтраль. Но глушить двигатель не стал: ему нужно будет быстро отсюда уехать. Он не может мешкать.

Джек посмотрел на пассажирское сиденье и стоящую на нем картонную коробку. В ней сидела Лоретта. Он положил руку на коробку так, будто хотел смахнуть пыль, открыл дверь и потянулся за коробкой.

Кошечка совсем не нервничала, она доверяла Джеку. Когда он посадил ее в коробку, она выпрыгнула, думая, что это игра, потом снова запрыгнула внутрь. Тогда Джек захлопнул створки коробки, блокируя ей выход. Она мяукнула и потянулась носом к полоске света посередине коробки. Затем протянула к ней лапу. И еще раз – теперь жалобнее – мяукнула.

– Вот так, – прошептал Джек, – сейчас тебя выпустят, и все будет хорошо.

Он поставил контейнер с едой на коробку, вытащил их из машины, повернулся к дому и поднялся по ступеням. Джек чувствовал, что вот-вот уронит коробку. Он поставил ее прямо перед синей дверью, выпрямился и перевел дыхание. Он уже жалел о том, что даже еще не закончил, уже скучал по этой крошке. Лоретта мяукнула – еле различимый звук почти разбил ему сердце.

Джеку хотелось в последний раз вытащить Лоретту, взять ее на руки, прижаться щекой к ее мордочке, почувствовать, как она сопротивляется, как трется об его ладонь. Но он знал, что тогда она сбежит, испуганно и возмущенно вырвется из его рук. Невыносимо видеть, как он предает ее доверие.

Но это осчастливит Вейлу. Он не сомневался. Разумеется, после всего, что произошло, Сара разрешит оставить кошку. Это осчастливит и ее. Он верил, что принял верное решение.

Он чуть наклонился вперед и громко постучал в дверь, потом сбежал по ступеням, сел в машину и уехал. В горле стоял комок, на глаза что-то давило. Джек почувствовал себя больным. Он повернул направо, на шоссе к Тресуику, но где-то через милю снова свернул направо на разбитую проселочную дорогу, в конце которой стояла изгородь и металлическая калитка. Рядом с ней как раз хватало места, чтобы бросить машину. Он выбрался, прошел через калитку и по полю направился к морю. Пасущиеся овцы поднимали головы и, не почуяв от него никакой опасности, возвращались к траве. Один крепкий, толстенький ягненок подбежал к матери, просунул под нее голову и чуть не сбил бедолагу с ног.

Берег от поля отделяла изгородь, но Джек отыскал место, где проволока провисала, и перелез через нее, ступив на грубый песок. У моря громоздились кривые зазубренные валуны. Когда Джек был подростком, отец научил его, как возводить и чинить стены с помощью необработанных камней с поля, заделывать время от времени появлявшиеся дыры, перекладывая все те же камни, лежащие здесь уже не одно поколение. Это была неспешная работа, головоломка, которую не решить с наскока. Положил один камень и осматриваешь груду вокруг себя. Какой взять следующим? Может, вон тот – с коркой ярко-желтого лишайника с двух сторон? Или другой – с гладкой лицевой стороной, но изломанной изнаночной? Бери какой угодно. Нужно выбрать. Только не раздумывай слишком