Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Джеку казалось, что это похоже на песню. Все эти варианты. Нота, слово – и каждый выбор открывает новые пути. Каждый выбор препятствует другим маршрутам. И так строишь и строишь. Уши все сделают за тебя.

Те стены, с которыми Джек помогал в юности, стояли до сих пор. Они разделяли и окружали небольшие поля. Но, когда часть из них потребовала ремонта, Эндрю-младший заменил их на проволочную изгородь. Так быстрее. И безопаснее. Так что теперь, когда камни осыпались, вместо них вокруг поля появлялось новое ограждение. А стены одна за другой устаревали.

Может, так и с песнями из прошлого? Они устарели, и их заменили на новые. Джек так не думал, но не исключал такой возможности. Его песни, которые никто никогда не слышал, наверное, устарели сразу, как появились в записи. Он постарался вспомнить хоть одну, воспроизвести в своей голове, успокоить себя мелодией. Но на ум совершенно ничего не приходило.

На пляже – если так можно назвать это нагромождение булыжников – Джек внимательно смотрел себе под ноги. Упасть можно было на каждом шагу. То и дело подворачивались лодыжки, пока он шел к воде. Широким шагом он переступил с одного валуна на другой, потом совсем мелкими шажками двинулся по камням дальше. Однажды неподалеку отсюда Джек нашел птенца галстучника, мягкого, серо-белого в крапинку, тот прибился к земле, почти неотличимый от камней, между которыми прятался. Джек сел на колени, внимательно посмотрел на птенца, ожидая, что тот улетит. Но птенец никуда не двинулся.

Джек услышал пронзительный крик чибиса, тот раздался с дальнего берега – тонкий металлический звук, скользящий с ноты на ноту, он напомнил ему электрогитару. Он услышал похожий на йодль крик кроншнепа. Он услышал звон тарелок и настойчивые аплодисменты волн.

Даже не особо осознавая, Джек всегда верил, что место, где он живет, этот пейзаж, с которым он так хорошо знаком и частью которого в некотором смысле является, принадлежит кантри-музыке. Ему непросто было облечь эту идею в слова, да и он уже представлял, как будут хмыкать и хихикать соседи, если он вдруг решится поделиться своими мыслями. Но он верил в это. Он чувствовал, что гранит, топи и темные воды Шетландских островов являются частью той же музыкальной географии, что и выжженные солнцем пастбища Техаса и Нью-Мексико, что и горы и ущелья Кентукки и Теннесси. От них Шетландские острова отделял океан, но, если подумать, что такое океан? Просто еще одна дорога.

Джек почувствовал… он не мог сказать точно, что именно, но это было похоже на огромный зияющий голод. Внутри была дыра, больше его самого, больше острова, больше океана, больше всего сущего. Эта дыра была заключена в нем. И он, в свою очередь, был заключен в ней.

Он подошел ближе к волнам, мыски ботинок потемнели от воды. Он шагнул вперед. Шок и холод будто бы зубилом прошлись по его коже. Носки сразу же промокли, ноги заломило. Еще один шаг, затем другой. Мышцы на ногах сводило от холода. Штанины намокли, наверное, дюймов на пятнадцать снизу, а прилив все усиливался.

У воды берег резко обрывался, и от холода Джека пошатывало. Неустойчивые камни могли легко выскользнуть из-под ног. Он собрался сделать еще один шаг – бездумно, неосознанно, просто потому что – и вдруг поскользнулся. Одна нога поехала вперед, а вторая подогнулась. Джек упал, съежившись, руки и ноги ушли под воду. Он свалился на спину, не отрывая глаз от горизонта. Легкие сжались – он хватал ртом воздух.

– Чтоб тебя! – громко сказал он.

Его била дрожь. Волны набегали на грудь. От каждой перехватывало дыхание. Он слышал только этот ужасный ритм и от головы до ног чувствовал искрящуюся боль. Все остальное словно исчезло. Он бы с легкостью мог остаться тут и не бороться с холодом. Он бы с легкостью мог откинуться на спину, закрыть глаза и отдаться на волю океана. Это было бы логично. Для него. И, наверное, для других.

Но он не стал.

Приподнявшись, Джек попытался отползти, замерзшими руками хватался за камни на дне. Он перевернулся на бок, попытался отдышаться, затем с трудом поднялся на ноги.

– Господь! – его так трясло, что он едва мог говорить. – Господь!

Даже не оглядываясь, он потащился по склону к полю. Снова отыскал провисшую проволоку и перелез через изгородь. Снова на него смотрели овцы: вот он, шут гороховый, вымок до нитки и идет, шатаясь. Джек надеялся, что никто, кроме овец, его сейчас не видит. Он торопливо шагал к калитке.

В машине он поискал что-нибудь сухое, на что можно было сесть, но обнаружил только полиэтиленовый пакет. Он положил его на водительское сиденье и залез в машину. Джека все еще трясло, и он не сразу смог завести двигатель. Он включил печку и развернулся на машине. Очень медленно. Вперед, поворот, стоп. Сдать назад, поворот, стоп. Вперед. Дорога казалась еще более раздолбанной, чем час назад. Джек чувствовал, как каждая ямка, каждый случайный камешек с глухим звуком врезается в его тело.

Он свернул налево, на главную дорогу – она была пуста. Еще один поворот налево, к дому Сары, – Джека пронзила ужасная мысль, что перепуганная Лоретта до сих сидит там, в коробке, на крыльце. Но крыльцо пустовало. Значит, кошечка в доме. Скорее всего, спит и уж точно счастлива. Может, свернулась калачиком на кровати Вейлы, а та ее гладит. Лоретта мурчит.

Он доехал до дома, припарковался и вылез из машины. Он чувствовал, что от холода его не слушаются ни руки, ни ноги. Что они болят. Ему бы не помешала ванна. Нужно согреться. Снять напряжение.

– Господь, – снова сказал он, – ну и денек.

Он знал, что завтра появятся синяки, уже чувствовал их на ноге, на левой ягодице. О чем он вообще думал, когда плескался в море? Он же мог умереть. Мог убить себя. Он снял и повесил куртку. На линолеум упала капля. Кап. Потом еще одна. Кап. Он снял ботинки и поднял их. Внутри захлюпало.

Промокший насквозь Джек повернулся ко второй двери и только тогда заметил маленький желтый бумажный стикер на матовом стекле. На бумажке большими буквами было написано:

ДЖЕК, КОНЧАЙ МАЯТЬСЯ ДУРЬЮ!

Джек недолго пролежал в ванне. Вода остыла за несколько минут, и он вылез еще до того, как кожа начала сморщиваться. Лежа в ванне и глядя на потолок из пенопластовых плиток, он думал о