Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

Да и кроме того, они говорили о Джеке. Господи, о Джеке! Единственным, к чему он проявлял интерес, была гитара, доставшаяся ему от Генри. И даже на ней он бренчал только за закрытыми дверями. И ни за какие коврижки его было не выманить оттуда, чтобы сыграть перед гостями. Лорин покачала головой. Муж точно ошибся.

Но уже в следующие выходные она изменила свое мнение. Ее раздражало, что муж все понял первым, но тем не менее он был прав. Что-то в Джеке изменилось, в нем появилась толика внимания к девушке. Осторожные взгляды за столом. Но вот в чем дело: так себя вел не только Джек. Лорин дважды заметила, как Вайна смотрит на него, но отворачивается, поймав взгляд матери. Это было совсем на нее не похоже. Вайна была полной противоположностью Джека. Самоуверенная, компанейская. Не совсем оторва – если не считать того, что возвращалась от друзей позднее обещанного, – но с независимым характером, что радовало Лорин. Всегда думала своей головой. Она была таким ребенком – точнее, не совсем ребенком, ей уже исполнилось девятнадцать, – за которого родители могут не бояться – не бояться, уверенные, что он найдет свое место в мире, что он сам решит, что для него лучше.

Но был ли Джек тем лучшим?

Генри и Лорин разговорились об этом перед сном, лежа рядом в темноте. Они рассматривали такую возможность. Вайне может встретиться мужчина и похуже – тут они сошлись во мнениях. Джек был неплохим парнишкой. Толковым, хотя сразу и не скажешь. Но с ним будто бы что-то было не так. Так сказал Генри – он делился с женой опасениями, лежа на своей стороне кровати. Мальчик очень закрытый, сказал он. Будто бы прячется от всего мира.

Лорин не стала спорить. Ей, как и мужу, нравился Джек, но думать о нем и дочери как о паре казалось неправильным. Никаких устремлений, рассуждала она, равнодушный ко всему, кроме музыки, – что же в этом хорошего? Лорин не могла представить себе, что он чего-нибудь добьется. Но она запросто представляла, как он до самой пенсии ходит на одну и ту же не требующую особых усилий работу. Как до конца жизни спит в детской спальне.

Вайне может встретиться мужчина похуже – но она может найти спутника и получше.

Конечно, они опережали события. Пока Вайна и Джек только переглядывались за столом и, зная Джека, дальше, может, и не зашли бы. У него даже не хватало смелости заговорить с ней во время обеда. А если бы она первая сказала ему хоть слово, он бы убежал от нее на милю, а то и дальше.

Дни шли, а Генри все думал об этом. Совсем не мог выбросить из головы. Вертел и так, и эдак, будто камешек в кармане. Он чувствовал, что своими словами и мыслями будто предает и Джека, и Сонни. Он гадал, как бы отреагировали Кэтлин и Сонни, если бы узнали. Наверное, обрадовались бы. Вайна вытащит его из раковины, думали бы они, покажет ему, что мир не ограничивается музыкой. Генри думал и об этом тоже. Из них бы вышла неплохая пара. Говорят же, противоположности притягиваются. Может, будет неплохо, если… Ох, а потом – он перескочил в мыслях дальше, – если они расстанутся?.. Это будет кошмар для всех. Отвратительный и неприятный кошмар. И раз за разом Генри приходил к одному: вероятность такой катастрофы слишком велика. Лучше и вовсе не начинать. По крайней мере, тогда он перестанет об этом думать.

Шел 1981 год. Теперь дети сами выбирали, кого любить. Особенно такие дети, как Вайна. Если что-то поселится в ее мыслях, в сердце, ее не отговоришь. Поэтому Генри чувствовал, что действовать нужно скорее. И если нужно кого-то отговаривать, то только Джека.

В следующее воскресенье Генри отбросил все сомнения. Вайна и Джек переглядывались хоть украдкой, но все чаще и чаще. Они ловили взгляды друг друга и улыбались между глотка́ми. Улыбались! Джек влюбился по уши.

Генри понял, что пришла пора вмешаться.

В тот день они с Джеком наводили порядок в большом сарае перед потеплением. Стоял конец марта, но в воздухе уже чувствовались перемены. Хотя было так же холодно, так же влажно, так же темно, весна уже наступала. Генри сидел на низком табурете с тремя ножками, пристроив ногу на перевернутой корзине, и смотрел, как Джек собирает инструменты со всех мест, где их когда-то бросили, и раскладывает по порядку. Вон там, указывал Генри. Повесь на дверь. А это положи на скамейку. Где-то тут был второй такой.

Конечно, он оттягивал разговор, но это не могло продолжаться вечно. Нужно просто начать, подумал он, иначе он так никогда и не скажет, что хотел.

– Джеки, – позвал он, но тот не откликнулся. Генри повторил громче: – Джеки!

Джек стоял в середине гаража, где-то в шести метрах от него, с кувалдой в руках.

– А это куда? – спросил он.

– Пока никуда, – ответил Генри. – Подержи ее немного, надо тебе кой-чего сказать. Или, не знаю, положи ее куда-нить, – он прочистил горло.

Джек остался стоять с кувалдой в руках.

– Ну… Я тут подметил… Точнее, мы с Лорин… заметили, что тебе нравятся обеды тут, с нами, я очень этому радуюсь.

Джек кивнул, и Генри снова прочистил горло.

– Знаешь, для нас обоих ты, вот, как часть семьи. Мы с Лорин… – его голос сорвался. – Для нас ты и Вайна как брат с сестрой, понимаешь?

Джек сделал вид – хотя он ничего не понимал, – будто волнуется, что тот скажет дальше.

Генри вздохнул.

– Я что хочу сказать-то… Мы заметили, вместе с Лорин, будто вы с Вайной нашли общий язык. Будто нравитесь друг другу.

Джек покраснел. Он отвернулся, но скрыть пышущие алым щеки было невозможно. Он ссутулился, посмотрел вниз на кувалду в руках и больше не отрывал от нее взгляда.

– Ну конечно, – продолжал Генри, – я радуюсь, что вы двое ладите. Это здорово. Но я тут подумал, точнее, мы подумали, что хватит и этого. Дружить – это здорово, но что-то больше, – он посмотрел наверх, – ну, это будет не очень хорошо. Точнее, вообще не хорошо. Для тебя. Для Вайны. Для всех.

До конца жизни Генри помнил, как Джек взглянул на него тогда. Со смущением, даже с унижением. Но в его взгляде было что-то еще. Парень стоял так, словно кувалда в его руках весила больше, чем он мог поднять, словно его ноги вот-вот подкосятся, словно какой-то крошечный проблеск надежды, освещавший его путь, только что