Чудесной Атлантики вальс - Малахи Таллак

острова. Джек Пейтон, который час назад вернулся от соседей и с тех пор успел выпить большой стакан бурбона, пребывал в приподнятом настроении. Спокойном, радостном – даже, скорее, восторженном. Он включил музыку в гостиной так громко, что она заглушала все остальное. Ему было не до того, что там происходит за окном.

В одной руке он держал напиток, а другой прихлопывал по колену в такт музыке. Чарли Прайд. Эх, какой все-таки голос! Приятный, успокаивающий. Входит в топ пять, думал Джек. Точно в топ пять.

Он попытался выстроить список в голове, но мысли расплывались.

Естественно, Джордж Джонс.

Конечно, Эммилу Харрис.

Несомненно, Чарли Прайд.

А кто еще?

Еще были Пэтси Клайн, Мерл Хаггард, Тэмми Уайнетт, Марти Роббинс, Патти Лавлесс, Дон Уильямс, Конвей Твитти, Долли Партон, Рэй Прайс, Джордж Стрейт. И конечно, Лоретта…

А кто еще?

Джек думал о других голосах, более усталых и надломленных. О голосах, творивших чудо из ничего. О голосах, разрушенных временем или табаком. Он думал о том, как голоса ломаются, как трескаются под собственной тяжестью и весом всего, о чем они помнят. Он думал о том, что может расцвести на этих обломках, что может возродиться к жизни на выжженной пустоши.

Он думал о Крисе Кристофферсоне, Джонни Кэше, Джоне Прайне, Стиве Эрле, Люсинде Уильямс, Гае Кларке, Ральфе Стэнли, Таунсе Ван Зандте – об этом нестройном, но славном хоре.

Для чего на самом деле нужен голос, спрашивал себя Джек. Что может сделать один, чего не сделает другой? Существует ли идеальный голос?

Той ночью вопросы сыпались без перерыва.

Как работает музыка? Сколько жизней может прожить одна песня? Сколько грусти помещается в одну строку?

Господи, Джек, что ты вообще мелешь?

От виски у Джека закружилась голова. Он сделал еще глоток и потянулся, как и раньше, за гитарой – прекрасной старой гитарой «Мартин», – а на диване, обернув хвост вокруг себя, как шарф, свернулась калачиком Лоретта. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на Джека.

The Atlantic Waltz

I was waltzing on the waves, I was foolish, I was brave

I was doing the best that I could.

I let down my guard, the sea hit me hard

And it took me like a piece of driftwood.

It'll toss you and turn you, till one day you learn

To keep time with this rhythm of salt.

It'll rock you and roll you, it'll try to control you

That beautiful Atlantic waltz.

Like a wilting wallflower, in the night's final hour

From the edge of this endless dance floor.

Too late I stepped in, I started to spin

I was swallowed and spat out once more.

It'll toss you and turn you, till one day you learn

To keep time with this rhythm of salt.

It'll rock you and roll you, it'll try to control you

That beautiful Atlantic waltz.

Чудесной Атлантики вальс

Я вальсировал на волнах – дурак и храбрец,

Делал, что мог.

Я потерял бдительность, и море ударило по мне, что было сил,

Швырнуло, как щепку.

Он будет подбрасывать и опрокидывать тебя, пока не научишься

Поспевать за ритмом моря.

Он будет качать и кружить тебя, попытается завладеть тобой,

Чудесной Атлантики вальс.

Тихоня в самый темный час

На краю этого бесконечного танцпола,

Я шагнул слишком поздно, меня закружило,

Поглотило и изрыгнуло вновь.

Он будет подбрасывать и опрокидывать тебя, пока не научишься

Поспевать за ритмом моря.

Он будет качать и кружить тебя, попытается завладеть тобой,

Чудесной Атлантики вальс.

Бескрайний бурный океан

1981

– Что за дела, эту женщину теперь метлой отсюда не выгонишь, – послышалось из-за газеты. – Только отвернешься, а она уже тут как тут.

Кэтлин засмеялась и поставила греться чайник. Ее забавляло, как Сонни все утрировал. Королева Елизавета прибыла с визитом в третий раз – и всего-то. Она была на островах в день, когда родился Джек, потом в год, когда умер Том. В этот раз она прибыла на официальное открытие нефтяного терминала в Саллом-Во.

– А знаешь, что? Он-то тоже на Южной Георгии был, когда и я, – сказал Сонни. – Филипп. Муж ейный. В один из сезонов. Кажись, в пятьдесят седьмом.

Кэтлин знала. Она слушала это из года в год.

– Дак, а чево открывать-то тут? – продолжал Сонни. – Нефть, чай, качают уже года два. Ну, перережете вы ленточку, и что?

Он свернул «Шетланд Таймс» и с досадой положил на стол.

Но дело было не в королеве – Кэтлин хорошо это понимала. Джек уехал чуть больше недели назад, а они уже скучали. И беспокоились. Но заведи она об этом разговор, Сонни бы просто покачал головой. Да что с ним станется, сказал бы он. Наверное, он и вправду так считал. Но все равно беспокоился. Им было трудно представить, как Джек будет жить в городе. И не только потому, что сами они никогда не бывали в Глазго.

Решение Джека было бы не таким странным, не таким тревожащим, если бы он объяснил, зачем ему уезжать. Если бы поделился планами или хотя бы наметками. Но нет. Еще вчера его все устраивало и в работе, и в жизни, а сегодня он уже купил билет и уехал.

Дом молчал. Кэтлин не хватало тихого бренчания, доносившегося из комнаты Джека. Ей не хватало его голоса и песен – какие-то были ей знакомы, какие-то нет. Некоторые, как она знала, Джек написал сам: она слышала, как он подолгу подбирал аккорды – но, когда просила сыграть ей, Джек качал головой. Ее милый мальчик, один в чужих краях – как ей не думать о нем. Даже время замедлилось после его отъезда. Часы тянулись вечность.

Две недели спустя, в день прибытия королевы, Сонни проснулся в хорошем расположении духа.

– А поехали прокатимся, – сказал он за завтраком. – Сплаваем куда-нить на лодке.

Кэтлин выглянула в окно. Пасмурное серое небо не располагало к прогулке. Но она кивнула. Сейчас, к ее радости, они с Сонни проводили больше времени