Вопрос – половинка сердца - София Лундберг

с Фредриком, когда остаетесь наедине? Я же вижу, как ты сама не своя, когда он уезжает. А ведь вы теперь, черт побери, брат и сестра. – Он кивнул на пуговки ее грудей и шумно фыркнул.

Элин схватила с пола одеяло и крепко прижала к себе.

Мике пристально посмотрел ей в глаза, после чего повернулся и вышел.

Она натянула на себя короткую футболку и выбежала следом.

– Не думай, что я мечтаю здесь жить, – крикнула ему в спину. – Я ненавижу это место. Я вообще могу переехать обратно домой. И перееду. Сегодня же! Если ты так сильно хочешь избавиться от меня!

Мике остановился на ступеньке внизу и бросил на нее мрачный взгляд через плечо. Марианна что-то крикнула из своей качалки в гостиной, но они не расслышали и не ответили ей.

– А теперь, милая девочка, закрой свою пасть. Слышала, что я сказал? Усохни!

– Ты – самый обычный вор. Ты украл наши деньги. Не думай, что я не знаю.

– Не говори о том, чего не понимаешь, я сказал!

С угрожающим видом он поднялся на одну ступеньку вверх, и Элин попятилась. Долгое время они стояли и сверлили взглядами друг друга. Она видела, как поблескивают капельки пота на лбу Мике. Его угрожающий взгляд наводил ее на мысли, которых быть не должно. Она отступила еще на одну ступеньку, но тут он сильно ударил по перилам ладонью, Элин от неожиданности подпрыгнула. Мике приблизился к ней, и ее замутило от запаха пота и жевательного табака. Хриплое дыхание фермера отдавалось эхом от холодных стен.

Она шагнула вперед, сердце колотилось о ребра, грозя разнести их вдребезги. Мике угрожающе поднял в воздух кулак. Вокруг его рта залегли мелкие жесткие складки.

– Дай мне пройти. Я хочу спуститься к маме.

Он изогнул бровь:

– Ах, к маме… Что, струсила, малявка?

Элин попыталась проскочить мимо него, но Мике грубо толкнул ее и крепко прижал к перилам. Она судорожно хватала ртом воздух.

– Отпусти! – Кровь ударила ей в лицо, на шее вздулись вены. – Мама! – попыталась крикнуть она, но из горла вы рвался лишь свистящий хрип.

Мике делано рассмеялся и еще больше навалился на нее. Она кое-как вывернула руку и, заведя за спину фермера, больно ущипнула. Тот вздрогнул и отступил. Задыхаясь, Элин съежилась на ступеньке.

– Чертова кукла. Гляди, что вынуждает делать твоя проклятая дерзость. – Мике навис над ней, глядя прямо в глаза. На его передних зубах застряли прилипшие крошки от снюса.

– Ты не имеешь права меня бить! – Она встретила его взгляд с неожиданным бесстрашием.

– И что ты будешь делать? Позвонишь в центр защиты детей? Или своему папочке в тюрягу?

– Мой папа никогда меня не бил.

– Зато он дубасил твою мамашу.

– Может быть, но меня он и пальцем не тронул.

Мике саркастически ухмыльнулся, обдав ее дурным запахом изо рта. Элин замутило, и она отвернулась.

– Так ты называешь это бить?

Элин кивнула.

– Не смей меня трогать. Ты мне не отец, – прошипела она.

Ее голос внезапно окреп. Она сделала несколько шагов вперед и теперь кричала в полный голос:

– Не смей! Понял?!

Мике набросился на нее так стремительно, что она не успела среагировать. Со всего маху он залепил ей такую пощечину, что у загудело в голове. Колени подогнулись, и она повисла на перилах, чтобы не упасть. Удивленно провела по лицу рукой. Кожу немилосердно жгло и дергало, словно лапища Мике по-прежнему была на ее щеке.

– Попробуй только пикнуть что-нибудь Марианне. Урою. Слышишь, что я сказал? Иначе ей придется вернуться обратно, а это в десять раз хуже, чем вот это.

И Мике наклонился к девочке, угрожающе поднеся кулак к носу. Элин попятилась, но только чтобы снова упереться спиной в стену.

– Ни звука. Ясно? И на будущее – вставай вовремя и помогай матери по хозяйству. Ты здесь не на каникулах, чтобы ты там себе ни воображала. И ты достаточно большая, чтобы работать наравне со взрослыми, – добавил он.

Элин молча протиснулась мимо него и, перепрыгивая через две ступеньки, сбежала по лестнице вниз. Из глаз потоком лились слезы. Даже не обувшись, она босиком выскочила из дома и со всех ног помчалась прочь в одной лишь футболке и трусиках.

Из-за слез все вокруг было как в тумане. Нос распух от соплей. Элин нашла взглядом узкую, едва заметную тропку, которая, прихотливо извиваясь, повела ее к морю. Густо разросшиеся за лето заросли шиповника больно царапали ноги, но она не обращала на это ни малейшего внимания. Перепрыгивая через камни и корни, упрямо летела вперед. Ослабляя летний зной, с моря дул свежий ветер, и кожа пошла пупырышками.

Лишь оказавшись на берегу, Элин остановилась. Упала на четвереньки, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Кружилась голова. Немного отдышавшись, она свернулась на песке в позе зародыша и лежала так, глядя на море и горизонт вдали. Украшенные белыми барашками гребни волн неслись к берегу, прибрежная трава низко пригибалась к земле под порывами ветра. Лес больше не защищал ее, и Элин почувствовала, что замерзает все больше.

Она долго так лежала, напевая под нос мелодию – их с Фредриком мелодию. Тихий голос тонул в рокоте прибоя. Никто и не мог ее услышать – на берегу никого не было. В одиночестве она постепенно успокоилась и, почувствовав себя в без опасности, задышала ровнее.

К тому моменту, когда солнце нависло над береговым обрывом, слезы наконец высохли. Солнце клонилось к закату, скоро наступит вечер. Элин поднялась и принялась собирать сухие ветки. Поднимала все подряд: корявые, гнилые, свежие, длинные, короткие. Добрела до того места на берегу, где они с Фредриком разводили костер, и высыпала охапку на старое кострище.

Их одеяло было на старом месте, спрятанное под большим камнем. Там же лежала книжка о звездах и небе, которую они листали по ночам, пытаясь постичь бесконечность. Страницы с загнутыми уголками совсем истрепались, корешок был подклеен кусками липкой ленты.

Элин уселась на камень и вперила задумчивый взгляд на кучу хвороста перед собой. Ей показалось этого мало, и она отправилась за новой охапкой. А следом еще за одной. И еще. Ветки уже вываливались за границу кострища, она положила туда все, что смогла найти. Даже притащила из леса большую тяжеленную ветку, сломанную во время прошлогодних бурь и высохшую на жарком солнце. Было не холодно, но ее била дрожь, она зябко ежилась под порывами ветра, покрываясь гусиной кожей. Ужасно хотелось согреться. Ну, ничего, скоро, совсем скоро она разожжет костер. Вот только