Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Коля, это я, Татьяна, да. Здесь, в первой операционной, я Мишку рожала, – взволнованно сообщила Татьяна Михайловна.

– Да, помню Мишу, он приходил и родители были, вот, как с тобой, с ними разговаривал. Думаю, завещание надо составить, я придумал: тебе дом и бумаги.

– Я пойду, – Высоцкая тихо вышла из палаты.

– Какие бумаги? – переспросила Татьяна.

Николай Капитонович услышал, понял и долго молчал, ожидая пока Высоцкая уйдёт окончательно.

– Ценные бумаги, облигации, акции… Знаешь, Высоцкий здесь умер, а ты её сюда притащила. Родила, родила, понимаешь, нашла, чем хвалиться, а у неё вот детей не было.

– Ты чего, каждую проститутку жалеешь?! Неизвестно, что ещё лучше. Себя пожалей. Я тебе творожок, сыр принесла, мёд и воду. Мёдом намазывай, водой запивай.

– Так мёд нельзя! Сахар высокий.

– А ты немножко, помаленьку можно.

В реанимационной появилась сестра:

– Быстро, уходим отсюда, – шёпотом погнала она Татьяну.

– Мы завещание составляем, срочно надо. – Капитоныч выразительно указал на горло и прижал маску к лицу.

– Куда вы торопитесь. Завтра обследование. С врачом всё порешаете. Он вам подпишет или главный. Если надо, телефон выдаст, и вы созвонитесь. Ложитесь, сейчас, ложитесь. Кровотечение сегодня было! Нам второго такого не надо.

Николай на всё кивал головой и пыхтел в маску.

Сестра перекрыла подход к Николаю. Слёзы у Татьяны навернулись неожиданно и вынесли её из операционной. На лестнице, на третьем этаже она остановилась, заметила, есть лифт и можно было подняться, потом вспомнила, что забыла спросить: жив ли Сергей Фёдорович?

IX

Из реанимации Усенко выписали на одиннадцатый день. Возле лифта он встретил старуху с клюкой. Она была одета в белую кофту из ангорки, в которую крепко вцепился серый котик. Видимо, она решила взять его из больницы домой, к себе.

Сергея Фёдоровича определили в ту же палату. Свободное место было у входа возле раковины. Раньше на этой койке лежал Евгений. Соседи по палате показались ему старыми и неинтересными людьми, хотя и сам он был не молод. Обычно, старшие люди вызывают уважение со стороны близких и соседей, но наступает такой возраст, что уважение уступает место сочувствию и жалости. На его кровати оказался худой, костлявый старик в шортах. «Трудно ему будет с дефицитом веса», – подумал Сергей Фёдорович.

Если говорить о самочувствии, то Усенко в реанимации хорошо подлечили. Под кислородом сняли ковидное воспаление, капитально почистили сосудистую периферию, укрепили организм витаминами и микроэлементами. Сергей Фёдорович сам про себя понимал, что ему повезло, и в то же время чувствовал, что цена победы непомерна, что лечился в госпитале месяц, а потерял лет десять жизни и ему уже не шестьдесят пять, а все семьдесят пять лет. Кто его так жестоко ограбил и превратил в жалкого слабого старика?! Большинство пациентов были уверены, что вирус запущен с целью предумышленного создания жизненных условий, рассчитанных на физическое уничтожение слабых и старых людей. Тема эта в госпитале не обсуждалась, как очевидное зло. Собственно, в таком невесёлом расположении духа он и вернулся в свою палату.

Никто из постояльцев не спросил Сергея Фёдоровича: кто он и откуда пришёл? С другой стороны, Усенко никому и не навязывался, вещи разложил и вышел в коридор. Там он вспомнил старуху и медленно, опираясь на перила, побрёл вдоль отделения. Он присел возле яркой лампочки, когда почувствовал, что устал и одышка стала тяжёлой. К нему подошла сестра. Сергей назвал свою фамилию и спросил: почему сегодня ничем не лечат? Она сказала, что на него назначений нет, завтра будет лечащий врач и выпишет что-нибудь, хотя, сестра пролистала журнал, нашла записку и передала её Сергею.

В палате он надел очки и прочитал: «Николая Капитоновича нет, сказали, что ишемия сердца. Надеюсь, вы живы-здоровы. Волнуюсь, позвоните… Меня выписали на самоизоляцию, Татьяна Малафеева».

После комы Усенко забыл многое из того, что помнил раньше. Забылось всё плохое, а приятные воспоминания потускнели и отошли в тень. Особых планов не было, он оказался в коридоре возможностей, значительно ограниченных здоровьем. Усенко научился плавно двигаться, медленно разговаривать и тщательно пережёвывать пищу.

За окном палаты густо и плотно падал снег. Сергей Фёдорович и его соседи молча стояли у окна. Возможно, каждый ворошил своё. «Сопки не видны, труба котельной еле-еле, снег, там воля, жизнь. Почему нельзя лежать, когда падает снег?» – Сергей Фёдорович помнил Малафеева. У матроса были короткие моржовые усы, он приглашал в беседку на шашлык, обещал пересчитать пенсию, в памяти осело его слово: «Матрикс правит». Усенко кожей чувствовал: «Если бы Малафеев не умер, то и он бы не выжил! Хотя, собственно, это неверный расчёт и между ними нет обязательств?» – Сергей вздрогнул от неожиданного звука, будто рядом кто-то включил в розетку радио. Старик в шортах несильным голосом, ясно и правильно декламировал знакомую песню:

Идут белые снеги,

как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

но, наверно, нельзя.

Идут белые снеги…

И я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо,

я не снег, не звезда,

и я больше не буду

никогда, никогда.

Вера везла отца домой на его машине. Прививки себе и мужу она поставила сразу, как отец попал в госпиталь. Маску и перчатки надела, потому что отца выписали с положительным тестом. В перчатках руль держать было удобно, но от маски запотевали очки, и она сняла её с носа.

На лице Сергея Фёдоровича застыла мягкая архаичная улыбка, возможно, он был счастлив. Он потерял обоняние и не чувствовал вкуса еды, но глаза светились изумлением и радостью, спать не хотелось. Серая пыль, которая покрывала прежде всё вокруг, от неба и солнца до хрустящего снега, – исчезла. Окружающие вещи восхищали яростью красок, стекольным блеском и колющими глаза бликами.

Он изменился или окружающий мир очистился и обрёл первозданный блеск? Так это или не так, Сергей Фёдорович не задумывался. В госпитале его попутно излечили от астении, которая долгие годы угнетала чувства. Забытое стремление к общению с людьми, с которыми не грех будет выпить и покурить, захватило его воображение.

Две недели ему велели жить дома в самоизоляции, но на встречу с собаками и Надей он имел право! Сергей вспомнил клички всех надиных собак, которые жили на участке, Рыжик, Борис, Черныш и Шарик. Он задумал угостить их кормом из магазина или, нет, груда натуральных