Параллельные кривые - Таша Калинина

Сначала его отчислили из колледжа – за безобразную пьяную драку, когда подзуживаемый дружками Ноа жестоко избил парня-философа только за то, что тому хватило смелости сделать замечание расхлябанной компании первокурсников. “Эй, ребята, здесь не принято так себя вести”, – только и успел сказать безобидный и вовсе не нарывающийся на конфликт студент, как в его улыбающееся лицо влетел кулак Ноа. Кажется, он тогда сломал философу нос. Разбирательства и выяснение обстоятельств чрезвычайного происшествия – а для престижного английского колледжа подобные сцены действительно из ряда вон выходящее событие – привели к тому, что Ноа пришлось паковать вещи и возвращаться домой.

– Ты что, не мог замолвить словечко? Дать им денег? – брызжа слюной, в ярости он орал на отца посреди гостиной, обставленной в консервативном английском стиле.

– Мог, – отец был невозмутим и никак не реагировал на его истеричные вопли.

– Так почему не сделал?

– Потому что ты должен усвоить урок – каждый поступок, каждое слово имеет последствия. Скажи спасибо, что Эндрю не стал заявлять в полицию.

– Какой еще Эндрю? – бесновался Ноа.

– Это юноша, которого ты изувечил, – отец говорил спокойно, хотя в его голосе звучала боль. Если бы Ноа был тогда немного умнее и внимательнее, он бы это понял и, возможно, не проснулся бы спустя много лет на старом матрасе под открытым небом.

– Ах, Эндрю! – хохотнул он, хлопнув ладонями по обтянутым джинсами коленям. – Класс, папа! Какой-то чувак-неудачник тебе важнее собственного сына.

– Мне важнее, чтобы мой сын вырос человеком.

– Ну и прекрасно! Катитесь вы все, – Ноа стремительно рванул по лестнице на второй этаж, побросал в рюкзак первые попавшиеся вещи, документы, выгреб из ящика стола деньги, которые откладывал на первые студенческие каникулы, снова спустился вниз, едва не снеся в коридоре испуганную Джессику, и выскочил на улицу. Через секунду взревел Jaguar и, взвизгнув колесами, выехал на дорогу, ведущую в новую жизнь.

“Ноа! Ноа! Не уезжай!” – Джессика бежала за машиной, пока она не скрылась за поворотом. На какой-то миг сердце Ноа дрогнуло, навсегда запечатывая в себе образ сестры – маленькая, в наскоро наброшенной поверх домашнего костюма куртке, спотыкающаяся, с развевающимися от бега русыми волосами. Он думал, что уезжает от несправедливого отца и матери, которая за него не заступилась, но не от Джесси. Он думал, что к ней обязательно вернется, уже через пару дней, когда страсти успокоятся и он решит, как жить дальше. Но не вернулся. В первую же ночь, которую Ноа коротал в дешевом мотеле, его судьба дала крен – он встретил дерзкую и сногсшибательно красивую Бетти. Ей было двадцать два, ему девятнадцать. Оба считали себя свободными и бежали навстречу приключениям, не догадываясь, что на самом деле пытаются сбежать от себя. Ноа влюбился – как провалился в черный колодец. И пропал.

С Бетти было страшно весело. Они колесили по городам, останавливались в мотелях или ночевали в машине. Правда, Jaguar довольно скоро сменился на старенький подержанный пикап, зато у них были какие-то деньги на еду и алкоголь. Иногда Ноа удавалось подзаработать – молодой и крепкий, он отлично справлялся с разгрузкой товаров в магазинах, помогал перетаскивать мебель, мог косить лужайки. Бетти тоже приносила деньги, но как она зарабатывает, он никогда не спрашивал. “Танцует в клубе, наверное”, – решил Ноа для себя и думал, что теперь-то знает, каким бывает счастье. Свобода, доверие, бесстрашие и любовь. А когда Бетти угощала его какими-то крохотными таблетками “для релакса”, счастье становилось абсолютным – не было ни воспоминаний, ни обид, ни отчаяния. Ни снов о Джесси. Только огромный мир, дешевые кафешки с невероятно вкусной едой, постоянное движение вперед и женщина, которой всегда было достаточно денег, его внимания и не хотелось под венец.

Сколько времени они провели вместе? Ноа уже не помнил. Кажется, две полных зимы плюс полторы весенние недели. Куда делась Бетти, он так и не узнал. Просто одним апрельским утром, когда солнце вновь начало распаковывать жизненные силы земли – потянулись первоцветы, обновилась трава, он проснулся в мрачной комнате хостела, куда они заехали накануне и оплатили первые пять суток, а Бетти не было. Как не было ее вещей, старенького пикапа и денег, которые они вместе откладывали на аренду жилья. Оне не оставила ничего, чтобы его утешить – ни обещания вернуться, ни смутного аромата своих дешевых духов, ни надежды. Хотя нет, обронила фиолетовую бусину из браслета, который Ноа подарил ей на прошлый день рождения. Он честно заработал деньги на это украшение, и пусть браслет был всего лишь бижутерией, но Бетти очень обрадовалась – ей еще никто не делал подарков. И вот теперь эта бусина одиноко лежала возле входной двери, издевательски сияя в тусклом освещении комнаты. “Сейчас все рассыпется”, – подумал тогда Ноа и автоматически сунул бусину в карман джинсов. Потом собрал свой рюкзак и вышел в хмурый день.

О том, что было после Бетти, он не любил вспоминать. Лица, города, ночлежки, притоны, стычки, в которых он едва выжил или едва не убил – все слилось в грязную полосу, словно кто-то измазанной в дерьме рукой провел по кафельной плитке общественного туалета. И нет поблизости душевного парня Ричи, который вернет чистоту. Ноа пришел в себя только в тюрьме, куда загремел на три года за попытку взлома чужого дома. Полицейские – такие же молодые парни, как и он, – хихикали, выгружая его в камеру в участке. Ноа все-таки украл у пострадавших кое-что. Фигурку садового гнома, в которого вцепился так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Ноа был совершенно невменяем и позже, когда морок запрещенных веществ развеялся, не поверил констеблю, который пришел к нему в камеру, чтобы поговорить. Полицейский чем-то напомнил ему отца – проницательный взгляд, тихий, но твердый голос.

– Что же ты делаешь с собой, парень? – констебль принес ему кофе и угостил сигаретой. – Так по-идиотски влипнуть… Что бы ты сделал, если бы смог забраться в тот дом?

– Я не знаю… Я не помню.

– Сколько ты выпил в тот день? Наркотики где взял?

– Не помню. Правда не помню, – Ноа не кривил душой, решив, что нет никакого смысла выгораживать себя.

– Нда, – хмыкнул констебль, – это непросто. Я не знаю, как поступить. Ущерб такой мизерный, что отправлять тебя в тюрьму глупо – за такое не сажают. Но не отправить тебя в тюрьму – это дать тебе умереть. Давно ты на