Параллельные кривые - Таша Калинина

Рабочий день прошел как в тумане. Она отвечала на какие-то вопросы учеников, обедала с коллегами в школьном кафе, выслушала доводы Клауса, правда, ничего не поняла – мысли Греты были не здесь. В ее голове звенело-стучало обвинение Барри: “Вы меня обманули!” Неужели они, дети, действительно будут считать ее обманщицей, предательницей? Неужели ее уроки, обычные уроки истории для кого-то могут играть такую важную роль? И ее голос – Барри сказал про голос – слышен, даже если это не песня и не сцена?

– Ну что, в паб? – Мари подкараулила ее в школьном коридоре. – Я закончила. Ты как? С Клаусом больше не разговаривала?

– Что? – Грета растерянно посмотрела в ответ, не сразу вспомнив утреннюю договоренность. – Ох, прости, Мари. Давай не сегодня. Мне надо домой.

– Ты как-то неважно выглядишь, – встревожилась подруга.

– А когда я выглядела важно? – огрызнулась Грета. – Извини. Я поеду. В другой раз.

Мари пожала плечами, развернулась на каблуках – она всегда носила каблуки – и пошла прочь. “Обиделась”, – подумала Грета и с облегчением увидела, как приятельница, встрепенувшись, словно только что вычистивший перышки воробушек, помахала рукой стайке педагогов, что-то живо обсуждающих возле стенда со школьными объявлениями. “Ребята, я с вами!” – голос Мари весело зазвенел в отдалении. “Надо бы позаимствовать у нее хотя бы граммульку такой суперспособности, – мысленно улыбнулась Грета. – Так легко отпускать все печали, жить также естественно, как дышать”.

Грета, конечно, знала, что уже через пару часов от обиды Мари не останется и следа. Даже странно, что в подруги эта вечно юная, смешливая и повернутая на любовных мелодрамах женщина выбрала ее – мрачную, закрытую, неуверенную в себе настолько, что перед выходом из дома Грета обязательно пару минут репетировала перед зеркалом дружелюбное выражение лица. Настроение при этом всегда портилось: она видела женщину с тяжелым взглядом свинцово-серых глаз, сжатыми в нитку губами, небрежной стрижкой до плеч. Казалось, что только эта стрижка, играющая на солнце переливами рыжих оттенков, и была в ней живой. Все остальное – серое, строгое, без ярких акцентов. Она даже украшения почти не носила, да и не было их у нее. А зачем? Мужчины нет, матримониальных планов – тоже. Сколько бы Мари ни внушала ей мысль о необходимости познакомиться с кем-то, Грета отметала эту идею. Не потому что была “синим чулком”, хотя к работе она действительно относилась весьма педантично и одно время увлекалась даже научными исследованиями историков. Просто у Греты не было ни одного основания думать, будто она может хоть кого-то заинтересовать.

Сегодня утром, когда Грета выходила из дома с твердым намерением уволиться, она впервые за многие годы улыбнулась своему отражению в зеркале и почувствовала себя пусть не счастливой, но готовой к счастью. Но теперь в пустой дом, встречающий стерильно-равнодушной чистотой, вернулась прежняя Грета – та, которой не хватит смелости шагнуть в мечту. Потому что есть Барри. И ему нужен ее голос – успокаивающий, обнадеживающий, поддерживающий. Черт! А как же ее жизнь? Чей голос станет для нее спасительной нитью Ариадны и выведет из лабиринта сомнений?

Не разуваясь, она прошла на кухню, достала бутылку вина и бокал, наполнила его на треть. Золотистый рислинг вбирал в себя осеннее солнце, во второй половине дня заливающее кухню и часть гостиной, где только одно окно было закрыто плотными жалюзи, а второе – в противовес – украшал нежный, летящий тюль. Еще одно странное решение Греты – теперь интерьерное. Ее дом был местом, где можно создать иллюзию открытости и одновременно спрятаться от мира. С бокалом вина в руках она медленно подошла к “светлому” окну. Оно выходило на соседний дом, где жили славные пожилые супруги Ланге, большие любители комнатных растений и кустовых роз. Грета почти не общалась с соседями, но знала об их жизни почти все – по обрывкам фраз, по случайно и не очень подсмотренным объятиям, по плывущим из приоткрытых окон кофейным ароматам и телевизионному шуму. Ланге, например, довольно часто ссорились. Преимущественно из-за того, что герр Ланге часто забывал, какой йогурт любит фрау Ланге, и вместо черничного привозил из магазина ананасовый. Его жена уморительно изображала фурию – как бы она не сердилась и не упирала маленькие кулачки в слегка оплывшие с возрастом бока, она все равно больше походила на взъерошенную фею Тинкер Белл из сказки про Питера Пена. Мистер Ланге каждый раз смешно всплескивал руками, признавая свою вину, и нежно целовал жену в морщинистую щеку. Грета однажды специально узнала, когда у Ланге годовщина свадьбы, и с тех пор каждый год в этот день инкогнито отправляла старикам букет цветов. Ей нравилась эта маленькая тайна. И эта пара очень нравилась. Если бы она однажды решилась выйти замуж, то только за человека, который сумеет легким поцелуем погасить дурацкую ссору и превратит ее, Грету, в фею.

Она сделала глоток рислинга, который уже впитал тепло ее руки через тонкие стенки бокала. Во рту разлился тонкий цветочный аромат. “Так, где вино, там и музыка”, – решила она и с пульта включила стереосистему. Естественно, случайный выбор. На весь дом грянула “Травиата”. Грета даже рассмеялась: “Ну конечно, Застольная, как иначе. И рислинг очень кстати”. Она сделала погромче…

…Грета кружилась по гостиной, потеряв счет времени. “Травиата”, Шер, Мадонна, “Гефсиманский сад”, ария Кармен – музыка, словно чуткий невидимый партнер, вела ее в танце, завораживала, вытаскивала из закоулков души давние страхи, слезы по несбывшемуся, прощение, в котором она так нуждалась. С каждым затухающим звуком Грета словно чуть-чуть умирала и снова возрождалась – с каждой вспышкой новых аккордов. Она пела и пела, чувствуя, как ее голос набирает силу, обретает крылья и зовет за собой – в мир за чуть приоткрытой дверью, где можно не бояться быть собой.

“Может быть, позвонить маме? – мелькнула мысль, когда голос Шинейд О’Коннор с хрусталинками теплого льда зачерпнул в сердце Греты очередную порцию непрожитой боли, выстрадано выдохнув “Ничто не сравнится с тобой…”. И Грета не смогла пропеть эту строчку от парализующего горло спазма близких слез. – Маме…”

Последний раз они разговаривали на прошлое Рождество. Хотелось кричать: “Я скучаю по тебе!”, но она вежливо отвечала на дежурные вопросы матери и задавала такие же, старалась соответствовать ожиданиям, хотя все это было не то. Не настоящее. Но так было принято в их отношениях – настолько ровные и пустые, что Грета невольно сравнивала редкие разговоры с