Параллельные кривые - Таша Калинина

– Потерпи, я сейчас, – Иму хотелось плакать. Как же он не усмотрел, и теперь теленок, глупый и смешной рыжий с белым пятном на боку и животе теленок так страдает. А он не знает, как помочь.

Иму лихорадочно осматривался по сторонам, искал глазами какие-то длинные ветки, палки, из которых можно сделать что-то вроде лежака и тащить Бетховена до деревни. Кассиопея беспокойно тыкалась носом в его шею, словно спрашивала: “Ты поможешь? Ты спасешь моего детеныша?”. А как он спасет, если он сам ничего еще не придумал. Иму попытался поднять теленка – Бетховен вроде бы встал при поддержке, пошатываясь на трех ногах, попытался было сделать шаг, но снова рухнул. Взрослые коровы обеспокоенно зафыркали, обступили несмышленного детеныша, с двух сторон тыча мордами в рыжие бока – вставай, вставай. Иму заметил, что даже этот шаг, вроде бы неудачный, помог им немного сдвинуться. Отлично! Воодушевленный, мальчик смог приподнять Бетховена – откуда только силы взялись – и осторожно начал подталкивать его сзади: опираясь на здоровые передние ноги, испуганный Бетховен замер – не понимал, чего от него хотят. Кассиопея моментально сообразила, обошла теленка с другой стороны и стала подталкивать его мордой – иди. Другие коровы присоединились к спасательной операции, вчетвером они поддерживали Бетховена сзади, а Иму шагнул вперед, бережно, но настойчиво приобнял бычка за крепкую шею. Малыш посмотрел на мальчика. Это был очень долгий взгляд – в темной глубине глаз животного Иму прочитал и страх, и боль, и доверие. “Конечно, мы справимся”, – кивнул он и Бетховен, поверив хозяину, сделал шаг…

Иму не понимал, сколько часов они ковыляют в сторону деревни, спотыкаясь и падая, но не давая себе передышки. Мелкие дорожные камешки забивались в его сандалии, и каждое движение отдавалось болью. Но теленку еще больнее. Иногда мальчик пытался тащить Бетховена на себе – подбирался под теплый мягкий живот, взваливал тяжеленного бычка на спину и на дрожащих ногах успевал сделать несколько коротких шагов. Зеленая трава встречалась уже реже, клочками рассыпанная по краям утоптанной тропинки. Иму радовался этому – деревня уже близко. И боялся – что скажет отец? Вернее, что сделает отец?

Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами. Бетховен выглядел совершенно измученным и сейчас лежал на островке зелени, тяжело дыша рыжим боком. Кассиопея стояла рядом, вылизывая теленка – утешала. Иму лежал рядом, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что болит каждая мышца, каждая косточка, но это было не так важно. В конце концов он действительно виноват – замечтался, уснул, оставил коров без присмотра. А что возьмешь с теленка? Ему все вокруг интересно, все хочется попробовать на вкус. Иму знал, что возиться с больным бычком никто не будет – если не удастся самостоятельно вправить вывих и в ближайшее время поставить животное на ноги, судьба его предрешена. Представить, что в доверчивых глазах погаснет огонек жизни, мальчик просто не мог. От одной мысли об этом его душили рыдания. Бетховен для него – больше, чем животное. Друг. Слушатель. Существо, которое узнает его по шагам и запаху. Хоть бы отец придумал, как помочь. Иму готов был вытерпеть любое наказание – он знал, что это неизбежно. Готов был ухаживать за теленком, сколько понадобится, только бы он выздоровел.

– Бетховен, ну как ты? – мальчик перевернулся на живот и уткнулся лбом в покрытую шелковистой, с небольшими завитками шерстью шею бычка. От него пахло травами, молоком и песчаной пылью. – Сможешь еще немного пойти? Знаю, знаю, ты устал. Я тоже. Но нам очень надо домой. Папа тебе поможет, вот увидишь. И я буду за тобой ухаживать. Буду тебе рассказывать разные истории.

Иму ласково гладил теленка по голове, ушам, крутому лбу. Бетховен тихонько фыркал и вздыхал, порываясь подняться, но сил у него тоже уже не было. “Что же нам делать? Что же делать?” – Иму расплакался от отчаяния и от злости на себя. Ну почему ему всего тринадцать? Почему он такой слабый?

Вдалеке уже слышны были звуки деревни, долетал гомон детских голосов – местная ребятня часто целыми днями носилась по улице, если не надо было работать. Временами гул проваливался в ватную тишину. Наверное, Иму на несколько секунд терял сознание, выключался. Очень хотелось пить. Он вдруг вспомнил, что в сумке еще остались лепешки и чай. А сумка разве не потерялась? Мальчик, приподнявшись, с трудом сел, ощупал себя – ничего. Видимо, висевшая через плечо сумка с едой где-то соскользнула, а может просто осталась под акацией, где он видел снежные сны. Иму вздохнул. Надо собраться, осталось совсем чуть-чуть. Надо…

– Му-у-у-у-у-у, – над головой мальчика поплыло густое мычание, в четыре коровьих голоса. Неужели? Как они сообразили? Кассиопея, Барселона, Джульетта и Жанна д’Арк, вытянув морды к позолоченному предзакатным солнцем небу, звали на помощь. Иму подумал, что не слышал еще ничего подобного – коровы, всего лишь коровы, а ничуть не глупее людей. Мычание разрывало октябрьский день тревожным сигналом. “Кто-то да услышит”, – понадеялся Иму и отключился от усталости. В его беспамятстве шел снег, узорчатый, прохладный, очень нежный, напоминающий прикосновения матери.

– Вставай, indodana, вставай, сынок, – легкие похлопывания по щекам привели мальчика в чувство. Он с трудом разлепил глаза, увидел встревоженное лицо мамы, выглядывающую из-за ее плеча Рудо – сестра протягивала бутылку воды. Иму снова заплакал. Теперь от радости.

Сделав несколько крупных глотков, он наконец-то смог хоть что-то объяснить: “Бет… Теленок упал, повредил ногу. Мама, я так виноват! Надо его вылечить. Пожалуйста, пусть отец сходит за Коджо, он знает, как помочь”. Иму вдруг заметил, что Бетховена уже нет. Сердце оборвалось – неужели?

– Не тревожься, – Абени заметила, что сын взволнованно озирается по сторонам, – пришли мужчины и унесли бычка, угнали коров в деревню. Ничего страшного не случилось. Это просто сильный ушиб, мы вылечим его. А сейчас пойдем домой, indodana, вставай.

Теперь, когда Иму понимал, что с Бетховеном все будет в порядке, домой не хотелось. С неотвратимостью наказания он смирился, а вот попадаться на глаза соседям, которые помогали отцу, было стыдно. Мальчик вздохнул, пошатываясь, поднялся – справа его подхватила мать, слева подставила изящное плечико сестра – и мысленно взмолился, чтобы добраться до дома незамеченным. В деревню они вошли, когда солнце почти упало за горизонт, а к круглым домикам подступали сумерки. Иму прятал глаза, когда кто-то из соседей приветственно махал их троице рукой. Но провалиться под землю ему