Параллельные кривые - Таша Калинина

– Грета, Грета, ты здесь? – Клаус все еще выжидательно смотрел на нее. – Я не понимаю…

– Во всем виновата Сьюзен Бойл, – весело подмигнула директору Грета и направилась к двери. – Извини, у меня урок.

Главное она сделала – на столе белел листок с заявлением. Да, она знала, что должна предупредить о своем решении чуть ли не за полгода. Да, понимала, что Клаус, вероятно, не отпустит ее ни сегодня, ни даже через месяц. Но она сделала это – сказала, что уходит. Счастливейший день – тринадцатое октября. День, когда она наконец-то начнет жить.

– Сьюзен Бойл? Это кто-то из учениц? – вдогонку долетел растерянный вопрос директора. Боже, Клаус! Ну как можно не знать?

Сьюзен Бойл была кумиром Греты. Ее героиней. Женщиной, у которой была только мечта, кот и голос. Первое выступление Сьюзан на британском шоу талантов Грета смотрела на завтрак, обед и ужин, то порываясь отправить заявку на такое же немецкое шоу, то обливаясь слезами: “Нет, я никогда не смогу”, то выбирая, что же ей исполнить перед публикой. Чаще всего на память приходила ария Кармен, хотя о карьере оперной певицы Грета никогда не грезила – она просто хотела петь. Да хоть бы и в церкви. Интересно, куда податься с ее меццо-сопрано? У Бойл, кстати, тоже такой же тембр голоса – сочный, с бархатистыми нижними нотами, а на верхних улетающий в облака, как стайка пестрых бабочек.

Откуда Грета столько знала о голосах? Благодаря учебе в университете, где она, с одной стороны, взяла курс на несчастье, но с другой – втайне от мамы, благо на время обучения Грете было дозволено уехать в другой город, занималась с педагогом по вокалу. Это было такое счастье, что и сейчас, вспоминая те уроки с фрау Миних, она замирала от восторга и снова чувствовала себя двадцатилетней наивной девочкой, которая как губка впитывала все музыки мира. Каролина Миних в свое время была профессиональной певицей, обладала глубоким контральто, а как она пела арию №7 из "Dixit Dominus” Вивальди! Грета тонула в переливах ее голоса, завороженная и совершенно опустошенная – нет, ей никогда так не спеть, даже близко.

– Девочка моя, – фрау Миних называла ее только так, – ты обязана петь. Ты рождена для этого. Разве ты не чувствуешь?

– Но как же история? Школа? – робко возражала Грета. – Как же мама? Она так мечтала…

– Мамины мечты – прекрасная штука, но они мамины. О чем мечтаешь ты? Ты сама?

Грета не знала. Когда тебе двадцать и всю свою маленькую жизнь ты провела, со всех сторон обложенная подушками материнской опеки, трудно осознать себя, свою суть. Гораздо проще – и привычнее – следовать заданным курсом, ведь мама знает лучше и совершенно точно не желает тебе зла. Поэтому в телефонных разговорах с матерью Грета врала, как счастлива, что каждый прожитый день приближает момент, когда она вернется в школу в статусе учительницы. В разговорах с фрау Миних врала, что сделает все возможное и даже чуточку больше, чтобы однажды выйти хотя бы на крохотную сцену. А в результате что? Врала самой себе и до сих пор, хотя прошло уже почти восемнадцать лет, даже в караоке ни разу не спела. Трусиха.

И теперь, направляясь в пока еще свой класс, она внутренне ликовала. Смогла. Смогла! Настроение впервые за несколько недель было прекрасным – она улыбалась, приветливо здоровалась с коллегами и учениками, которых встречала по пути, и поймав заинтересованный взгляд преподавателя химии, даже помахала ему рукой. По ощущениям утро тринадцатого октября можно было сравнить с проходом по красной дорожке – все взгляды прикованы к тебе, и это ничуть не смущает. Наоборот – ты словно заряжаешься энергией чужих эмоций и по умолчанию вырываешься вперед: ты не просто знаешь, что произойдет, ты сама становишься новостью, которую будут обсуждать еще долго. Грета никогда никого не удивляла. Она была предсказуемо правильной и надежной, как гранитная глыба, которая устоит, даже если все вокруг начнет рушиться. И вдруг такое – попытка уволиться одним днем, в нарушение всех правил. Наверняка через час-два по школе поползут слухи, к ней с вопросами потянутся ученики. Выдержит ли? Разочаровать детей она все-таки боялась. Это ужасное чувство – смотреть в доверчивые глаза, ждущие честного ответа, и придумывать, что бы такое убедительное соврать. Вряд ли дети поймут ее порыв – слишком неубедительно выглядит какая-то смутная мечта, которую она даже для себя пока сформулировать не может. Ну что значит “хочу петь”? Любой, кому она признается в этом, скажет: “Хочешь – пой. Увольняться-то зачем?”

В кармане жакета зажужжал мобильник. Грета на ходу ответила на звонок. Трубка обиженно зашипела голосом подруги, тоже учительницы, правда, в младшей школе: “А ты что устроила сегодня? Почему мне ни слова не сказала? Узнаю такие вещи от чужих людей”. Да, выдержку Клауса Грета явно переоценила – она еще не успела дойти до своего кабинета, как он растрезвонил новость по всей школе. Хотя, возможно, сказал только Мари – в надежде, что она образумит свою ненормальную подружку.

– Во-первых, привет, – с улыбкой ответила Грета. – Во-вторых, давай обсудим все после занятий. Когда ты освобождаешься?

– Нет, давай обсудим сейчас, хотя бы в общих чертах, иначе я работать не смогу, а мои дети тебе ничего плохого не сделали вообще-то и не обязаны лицезреть педагога, чья голова занята вовсе не обучением, – если Мари нужно что-то узнать, отвертеться невозможно. – Что, черт возьми, происходит? Тебе предложили другую работу или ты сама что-то нашла?

– Нет. Даже не искала.

– Конфликт с кем-то из детей? С родителями? Может, кто-то из наших сделал что-то не так, обидел тебя? – подруга не собиралась отступать.

– Да нет же! Я понимаю, что Клаус отправил тебя в разведку, но неужели человек не может просто захотеть чего-то другого?

– С чего вдруг? – Мари искренне не понимала. – О, ты может влюбилась? Точно! Кто он? Как его зовут?

Мари была убеждена, что все проблемы в жизни решаются самым простым способом – нужно закрутить роман. Лучше с последующим выходом замуж. А там дом, быт, дети – не останется времени на хандру и глупые мечты.

– Мари, нет никакого мужчины. И никакой другой работы нет, просто я… – Грета подбирала слова. – Мне кажется, я не на своем месте – я не чувствую себя счастливой, понимаешь? А в последнее время даже не хочу просыпаться по утрам. Разве это не