Параллельные кривые - Таша Калинина

чувствовали себя привольнее. Иму уводил своих коров настолько далеко, насколько мог – в деревне его считали очень смелым парнем. Но смелости в этом ежедневном путешествии – два часа в одну сторону – не было ни на грамм. Наоборот, Иму очень боялся наткнуться на шакалов или сервала. Боялся, что, замечтавшись, не заметит притаившейся в траве черной мамбы. Боялся, что какая-то беда приключится с его коровами и тогда лучше не показываться отцу на глаза. И он шел уже привычными тропами, разглядывая далекие облака на вечно синем небе и представляя, как вечером, уже после заката вернется домой и увидит мамины глаза, услышит смех Элиму и Эше – похожие внешне на сурового отца, они заливисто и одинаково хохочут над любой ерундой. Рудо, его красавица-сестра, улыбнется, а Фарэй, подмигнув, незаметно сунет клочок бумаги в холщовую сумку, с которой Иму всегда ходит на пастбище. И на этом клочке обязательно будет задачка или несколько интересных мыслей, над которыми ему предлагает подумать учительница.

– Mphuphi, тебе пора в дорогу, – мать часто называла Иму мечтателем, и это уютное, мягкое слово “mphuphi” каждый раз откликалось в его детской душе ласковыми мурашками. – Твои друзья уже ждут. Будь осторожен. Пожалуйста, qaphela.

Она протянула Иму сумку с лепешками и бутылкой, в которой плескался травяной чай – райский напиток, приготовленный любящими мамиными руками. И снова повторила, одними губами: “Qaphela – будь осторожен!”. Больше всего на свете Иму хотелось обнять маму, но такого ритуала у них не было. Поэтому он просто кивнул, натянул старые сандали, подаренные кем-то из заезжих туристов много месяцев назад, взял сумку с едой – и спрятанной внутри запиской от учительницы – и, пригнувшись, вышел в низкую дверь из сумрачной прохлады дома. На улице его встретил отец. Он уже привел четырех коров и смешного маленького бычка, который держался поближе к своей коровьей маме, но нетерпеливо поглядывал на Иму. Выражение на его морде было таким, что мальчик невольно засмеялся – бычок словно возмущался: “Ну где ты там возишься? Гулять меня веди!”

– Иму, – вдруг сказал отец, – будь осторожен. Вернись к закату.

Это было так внезапно и так значимо, что Иму зажмурился на секунду – спрятать бы слезы, готовые брызнуть из глаз. Для него эти слова были равносильны тому, как если бы отец сказал, что любит и гордится им. И что верит в него, своего старшего сына. И что как только появится возможность, Иму вернется в школу – два дня в неделю устроит?

– Спасибо, ubaba, – Иму так давно не произносил этого слова, что едва расслышал собственный голос. Почему-то сказать вслух “отец” оказалось равносильно тому, как толкать в крутую гору огроменный камень.

Они помолчали, не зная, как попрощаться. Мальчик переступил с ноги на ногу, поправил висящую через плечо сумку – услышал, как в бутылке булькнул чай – и сделал первый шаг по ведущей от дома тропинке, потом еще один. И еще. Коровы тронулись следом. Они были умные, эти коровы. А сегодня им предстояло стать еще умнее. У Иму был небольшой секрет: там, на дальнем пастбище, вдали от глаз соседей и родителей он обретал крылья – и благодарных слушателей.

– О, я знаю, как тебя назову, – они уже вышли за границы деревни и сейчас спокойно шли по пустынной, покрытой редкой, выцветший от жаркого солнца растительностью дороге, когда Иму осенило. – Ты будешь Бетховен!

Это величественное имя предназначалось молодому бычку. Конечно, в деревне никто не называл животных в честь великих людей – композиторов, писателей, ученых, но о причуде Иму никто не знал, поэтому компанию в ежедневных прогулках до пастбища ему составляли Жанна д’Арк, Барселона (не историческая личность, но город, в котором Иму мечтал однажды побывать), Кассиопея и Джульетта. Теперь женский коллектив разбавил Бетховен. Про настоящего Бетховена Иму, правда, знал совсем мало, почти ничего. Просто однажды услышал у одного из заезжих туристов в телефоне завораживающую музыку и восхитился: “Что это?”. Путешественник, важно поднимая указательный палец в небо, на ломаном французском, который Иму неплохо знал, как и родной зулусский, ответил: “Это Лунная соната. Бетховен!“. Так Иму понял, что любит музыку. Разную, с вплетенным в нее голосом и без. Потому что любая музыка – это душа.

Частокол заостренных вверху веток примерно одной высоты, окольцовывающий их деревню, остался далеко позади. Холщовая сумка с лепешками и травяным чаем, висевшая через плечо, шлепала по шоколадным, уже слегка припудренным дорожной пылью ногам. Иму прислушался – это тоже слегка напоминало музыку: мягкий шуршащий толчок – бульк – слабое движение жаркого воздуха – снова бульк, когда сумка оттолкнулась от его ноги и качнулась в другую сторону. Аккомпанировали слышной только ему мелодии шаркающие шаги коров, которые с удовольствием склоняли морды к все чаще возникающим на пути островкам сочной кудрявой зелени и низкорослых кустарников.

Мальчик шел, погруженный в свои мысли. Еще дома, пока отец не видел, он прочитал спрятанную Фарэем записку от учительницы. “Иму, здравствуй. Сегодня тринадцатое октября. На нашем континенте весна, но есть много стран, где уже осень. В некоторых странах и городах сегодня уже лежит снег. Твое задание – представь себе снег и придумай про него историю. Твоя учительница Нтанда”. Она была такая хорошая, эта учительница, чем-то даже напоминала ему маму, хотя Иму всегда стыдился думать так. Ему казалось, что нельзя ставить на одну ступеньку с Абени никакую другую женщину, но мама так редко говорила с ним, а Нтанда и говорила, и слушала. Теперь вот еще и записки с заданиями передавала.

– Иму, давай поступим так, – глаза учительницы были полны печали. Это была их последняя встреча в стенах школы. – Возможно, твой отец со временем передумает и разрешит тебе приходить на уроки хотя бы раз в неделю. Но пока этого не случилось, нам поможет Фарэй. Я буду передавать с ним задания для тебя, а ты пообещай, что не перестанешь размышлять, фантазировать, мечтать. Обещаешь?

Иму шмыгнул носом и кивнул, часто-часто моргая, чтобы Нтанда не увидела, какими жгучими бывают слезы обиды и разочарования. В тот день он особенно старался на занятиях, с места выкрикивал ответы, рвался вперед, словно пытался до макушки наполниться школьным гвалтом, вопросами, цифрами, словами – ощущением детства, в котором он еще имеет право на открытия, имеет право узнавать мир.

Воспоминание о последнем школьном октябре – отец не разрешил Иму даже доучиться до каникул, потому что в самом начале ноября ему исполнилось десять – больно ткнулось в глубине сердца. Странно,