Когда танцуют светлячки - Аиша Хассан

– Азима-биби тебе не рассказала? – почти кричал Лаллу, он сипел, хрипел, но заставил себя говорить. – Как сама послала меня за тобой, чтобы я сделал фотографии? Не сказала, что обещала заплатить мне за них?

Омер резко повернул голову к жене. Лицо Азимы побледнело, но Лаллу еще не закончил.

– В любом случае уже поздно, – сказал Лаллу, указывая на сломанный телефон. – Я сделал резервную копию фотографий.

– Да и черт-то с ними тогда. Думаешь, меня волнует, что такой ублюдок, как ты, сделает с парой фотографий?

– Думаю, ты знаешь хотя бы одного человека, для которого это будет важно, – парировал Лаллу.

Но прежде, чем он успел что-то добавить, Омер ударил его в живот, и парень, задыхаясь, упал на пол. Потом, лежачему, ему сильно врезали ногой по голове, отчего его отшвырнуло в сторону. Краем глаза Лаллу увидел, что Омер снял ботинок и замахивается. И он поспешно свернулся калачиком, пытаясь защититься от приближающегося ботинка.

– Папа! Что ты делаешь? – Испуганный голос прервал драку, и наступила тишина.

Лаллу прищурился уже опухшим глазом. Никто не заметил, что Ясмин вошла и застыла в дверях с выражением ужаса на лице. Лаллу снова стал объектом всеобщего внимания. Все домочадцы наблюдали за его унижением, не в силах, да и не желая вмешиваться.

– Нет, Ясмин! Не вмешивайся. Это не твое дело. – Азима попыталась преградить дочери путь, но Ясмин проигнорировала ее и подошла к отцу.

Омер тяжело дышал.

– Все в порядке, я все равно закончил.

Он уронил ботинок на пол, и тот со стуком ударился о мрамор.

Ясмин не собиралась останавливаться.

– Что происходит?

Лаллу поднялся на ноги, слегка покачиваясь и переступая ногами, под которыми хрустели обломки разбитого телефона.

– Я тебе расскажу, – голос Лаллу прозвучал хрипло. Ярость внутри него раскалилась докрасна. Омер дернулся в его сторону. – Твой отец… завел интрижку, Ясмин, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

– Хватит! – взревел Омер и снова бросился на него, но на этот раз Ясмин протестующее вытянула руку, и он тут же остановился. Он угрожающе ткнул пальцем в Лаллу: – Хватит тут врать. Ты больше никогда не переступишь порог этого дома.

Лаллу не собирался останавливаться – ему больше нечего было терять. Он устал притворяться.

– Твой отец избивает меня, потому что у меня есть доказательства.

Азима шагнула вперед. Ее голос был пронзительнее обычного, а лицо по-прежнему очень бледным, словно это ее избили.

– Замолчи! Ты должен просить прощения у сахиба, – и она вздернула подбородок.

– Просить прощения? – Лаллу вытер губу рукавом, испачкав его кровью. – У человека, который избивает своего слугу и изменяет своей жене с… – Он глянул на Ясмин. – Впрочем, спроси у отца сама, с кем у него роман.

Омер снова бросился на него, но на этот раз Лаллу был готов и оттолкнул хозяина.

– С Таней, – с яростью выплюнул он имя, желая причинить такую же боль, какую причинили ему, и швырнул правду девушке в лицо, не задумываясь о последствиях.

Голова Ясмин резко откинулась назад, глаза распахнулись. Она смотрела на него, не моргая, ничего не понимающим взглядом, а затем повернулась к отцу. Омер уже выбегал из комнаты. Азима злобно уставилась на Лаллу, сложив перед собой руки, словно пыталась отразить еще один удар.

Лаллу огляделся вокруг, посмотрел на других слуг, все так же стоявших, опустив глаза, и, морщась, поднял сумку и вещи, рассыпанные по полу.

– Удачи тебе с твоим пиром, – крикнул он Азиме, выходя из дома через парадные ворота, зная, что в последний раз они отгораживают его от мира власти и богатства, на который ему довелось мельком взглянуть. Но что эти богатеи знают о семье? О том, что такое по-настоящему любить и рисковать потерять эту любовь? Деньги этому не учат.

Небо за окном окрасилось в кирпично-красный цвет. Летняя жара принесла с собой сильную пыльную бурю, сделав воздух густым и тяжелым. Лицо Лаллу было залито кровью, камиз разорван, а ноги горели на раскаленной земле. Ветер задувал ему в глаза и рот потоки красной пыли.

Он не мог поверить в то, что сделал. И чувствовал себя сильным, почти неуязвимым, сумев вот так противостоять Омеру. Его брат всегда боролся за себя, отказывался молча терпеть несправедливость. Внутри еще кипела ярость, медленно оседая в костях и потрескивая, словно раскаленный металл, оставленный остывать. Джугну заплатил самую высокую цену за то, что стоял на своем. Лаллу пробивался сквозь пыльную бурю, опустив голову и прищурив глаза. Он не видел, куда идет, видел только мужчин с собаками, слышал их голоса, когда они звали Джугну по имени. От пыли глаза слезились, а разбитую губу жгло, словно рану посыпали солью.

Глава девятнадцатая

В дверь оглушительно колотили. Лаллу лежал на чарпае неподвижно и безмолвно, как труп. Он был весь в поту от корней волос до лодыжек. Он вернулся в свою комнату смыть кровь с лица и пыль с тела и попытаться обдумать, как жить дальше, и совершенно забыл, что вчера нужно было платить за аренду.

– Я знаю, что ты там, – открывай!

Лаллу боялся пошевелиться, опасаясь, что чарпай заскрипит. Кука не мог знать, внутри он или нет. Он даже не включал потолочный вентилятор, опасаясь, что домовладелец услышит жужжание. Уйдя тем утром из дома Аламов, Лаллу не только остался без работы, но и не получил жалованье за три с половиной недели. Начав работать у Аламов, он сразу же стал копить деньги, чтобы вывезти семью из трущоб, и точно знал, сколько денег спрятано в пластиковом пакете под матрасом, знал каждую купюру в аккуратно сложенных стопках и перевязанных резинками. Он затаил дыхание.

– Думаешь, ты долго сможешь от меня прятаться? А? – позвал Кука.

Комната сотрясалась от каждого стука. Шум на мгновение прекратился, и Лаллу представил, как Кука вытирает пот со лба, непривычный к таким усилиям.

Лаллу брал деньги из этого пакета только для родных. Один раз – чтобы оплатить операцию Шабнам: она порезала ногу осколками стекла, и пришлось накладывать швы; еще раз – чтобы удалить Ами разболевшийся зуб; и в третий раз – чтобы купить родным новые одеяла, когда приключилась особенно суровая зима. И все же пакет был до смешного мал. Сейчас Лаллу не мог заставить себя открыть его, чтобы заплатить Куке, ведь эти деньги были для его семьи единственной, хоть и тощей, подушкой