Боль других - Семен Борисович Ласкин

Звон колокольчика прервал его мысли — ничего не поделаешь, нужно слушать. Живое, подвижное лицо директора сделалось бесстрастным. Он словно растерял свои чувства, свое отношение к новым планам, вяло рассказывая о перспективах работы. Все, что он говорил инженерам, казалось незначительным…

Надеяться было не на кого: директор оказался основным противником.

А остальные? Они ждали. И, почувствовав это, Виктор, как случается с людьми, склонными к самоанализу, понял, что нежелание ехать в Иркутск, страх перед командировкой, совершенно идиотская надежда захватить с собой Андрея были подсознательным признанием случайности выбора его кандидатуры.

Руки Виктора дрожали. Он торопливо записывал выступление директора, прижимал карандаш к бумаге, но буквы все равно выходили большие и неуклюжие.

…Около двух лет назад Виктор предложил особый метод получения сверхчистого рения. Мысль блеснула внезапно, но сам он, пока не поделился с Андреем, не мог оценить открытия до конца.

Доклад на ученом совете Виктор читал по бумажке. Боялся, что может сбиться. Точные телеграфные фразы были продиктованы Андреем. Вот кто мог решить любую задачу, расчленить острым, как скальпель, умом сложное, свести его к простому и из простого выстроить сложное. И когда, закончив доклад, Виктор отыскал глазами своего друга, то понял — Андрей счастлив.

…Виктор услышал свою фамилию и поднялся. Теперь, стоя перед чужой аудиторией, он понял хитрость иркутского директора. Знать, чем заняты люди, и все-таки доказывать им необходимость изменить профиль работ — это, наверное, должно выглядеть по меньшей мере нелепо.

Он обвел глазами присутствующих. Скрещенные на груди руки, ладони на коленях, нетерпеливое постукивание пальцами… Нужно говорить.

Он вспомнил о листке с обрывками своих мыслей, выдержками из речи директора… Что же тот говорил? Формально — ни слова против… Даже наоборот: «смета», «сроки», «штаты». Но ведь это же доклад администратора. Только. А он, Виктор, инженер. Нет, он должен говорить людям другое, МОЖЕТ сказать другое. Кроме административных доказательств, имеются другие, научные.

Он привел много научных аргументов, говорил о важных проблемах, и первой была та, центральная, рожденная его открытием. Он рассказал о ней и улыбнулся: никто из присутствующих не знает, что перед ними автор.

«Нет, черт побери! — думал он. — Вы же инженеры… Это должно вас волновать… Не может не волновать… Неужели интереснее жить вчерашним? Ведь мы предлагаем вам замечательную тему — сверхчистый рений, а без вас, одни, мы затянем исследования…»

И все же Виктор старался не смотреть на директора, хотя чувствовал на себе его пристальный взгляд, не вглядывался в лица инженеров — их ирония могла убить его убежденность. И, как бы предупреждая ее, он возражал себе, казалось, опровергал им же самим выдвинутые доводы — так и должен мыслить настоящий исследователь! — и тут же разбивал их.

Отъехал от стены чей-то стул, видимо, стоял неудобно. Или его не слушают? Нет. Карандаш мечется по блокноту… И вон там… Мелькнуло удивление на лице инженера, сидящего справа. Нога, заброшенная на ногу, перестала покачиваться…

Виктор не был честолюбив. Он открыл новое и всегда жалел, что не уговорил Андрея поставить и свою фамилию. Это было бы справедливо.

Признание, успех… Что это такое — успех? Что-то вроде пятерки в журнале. Нет, главное — делать свое дело.

Но теперь, захваченный неожиданным чувством удачи, он открыл и в себе нечто новое. И Виктор, может быть, впервые подумал с радостью, что суждения о нем в институте не так уж преувеличены.

В гостинице оказалось тоскливо и необжито. Виктор послонялся из угла в угол, попытался читать детектив, купленный на аэровокзале, но книга только раздражала. Он был возбужден прожитым днем.

На зашторенном окошке театральной кассы висела табличка: «Все билеты проданы». Четыре школьницы наперебой охотились за «лишним билетиком» — соревноваться с ними было бесполезно.

Виктор постоял минут десять, понял — другого выхода нет, в театр иначе не попадешь, нащупал в кармане командировочное удостоверение и постучался к администратору.

На лице худого лысого человека, казалось, висела та же вывеска, что и у кассы.

— Ну и что? — спросил администратор, возвращая удостоверение.

Это возмутило.

— Я из Ленинграда, — резко сказал Виктор.

— Вижу, что не из Одессы, — буркнул администратор.

Виктор молчал. Командировочное лежало на столе. Пауза раздражала администратора. Он опять протянул руку. Бросил тревожный взгляд на Виктора — черт знает откуда такой тон! — и неохотно черканул на квиточке свою подпись: «В кассу. Из брони».

…Занавес поднялся. Мужчина долго не решался позвонить по телефону любимой. Потом прожекторы осветили другую часть сцены, и Виктор узнал Анну, она была почти без грима, такая же, как пять лет назад. Раздались дружные хлопки зрителей: видно, Анну здесь знали.

Виктор был взволнован, аплодировал громче других. Никто этому не удивился и не посмотрел в его сторону.

В первые минуты он совсем забыл о пьесе, следил за Анной, чего-то не узнавал, огорчался или, наоборот, радовался узнавая. Невольно он стал прислушиваться к диалогу. В каком-то далеком городе мужчина оставил жену, но любит ее так же, как раньше, а Анну не любит совсем, только ищет в ней утешения. Анна выглядела веселой, встречала его радостно, но от этой радости становилось жутко.

Виктор был потрясен. Анна оказалась одаренной актрисой. «Как же так? — думал он, расхаживая в антракте по фойе. — Я считал: работа в театре — ее ошибка… И Андрей тоже. Он вообще предлагал ей стать чертежницей. Да, да. Он всем говорил: у нее талант чертежницы».

И чем больше Виктору нравилась Анна в этой роли, тем сильнее в нем нарастало необъяснимое чувство своей вины перед ней.

После спектакля он узнал номер телефона и позвонил. Гудки были пронзительными и долгими. Он испуганно подумал, что Анна уже спит, но тут же услышал ее голос.

— Анна! — почему-то нервничая, сказал он. — Это я, Виктор!

Анна молчала.

— Что ты делаешь в Иркутске? — наконец спросила она. В ее голосе не было ни радостного удивления, ни взволнованности.

— Я в командировке! — крикнул Виктор, стараясь казаться бодрым. — Сижу в гостинице.

— Один?

Виктор вдруг понял, что «один» для Анны он никогда не существовал, а только рядом с Андреем.

— Как перст.

— Какой же ты, Витька, мерзавец! — крикнула весело Анна, но он тут же вспомнил героиню пьесы, от веселья которой становилось жутко. — Позвонил сегодня, а сам, наверное, уезжаешь? Ну, рассказывай. Женился? Кто она? Сколько детей? Хотя нет, нет, ничего не говори. Давай завтра ко мне… Я как