Боль других - Семен Борисович Ласкин

Он безразлично протянул медсестре руку и, совсем не ощущая боли, глядел, как из толстой иглы течет кровь. «Нужно, чтобы натекло больше, — думал Художник, сжимая и разжимая кулак, и кровь толчками выбрызгивалась из иглы. — В этот раз стакан не поможет…»

— Двести пятьдесят, — сказала сестра, перекидывая сгусток в мерную чашку. — Может, хватит?

— Возьмите еще, — попросил Художник.

Говорить было трудно, и он отдыхал после каждого слова. Зато думать он мог сколько угодно.

— Возьмите шестьсот, — приказал врач, немного поколебавшись.

Художник улыбнулся: пожалуй, в нем погиб продавец. Сегодня он «сторговал» шестьсот кубиков своей крови. Лишь бы не повторился приступ. За долгую жизнь он так и не научился бережливости.

— Отпускает? — робко спросила сестра.

Грудь еще держало в тисках, но он кивнул.

— Прекрасно, — сказал врач, стараясь не смотреть на больного.

— Очень замечательно, — сказала сестра.

Сестра была молоденькая, хрупкая. В ее глазах застыл ужас. Но Художник понимал: это от неопытности. Нельзя все принимать в расчет. Сегодня он не умрет. Это точно.

В ногах, за спинкой больничной койки, стояла картина. Тюбики с краской были разложены на мольберте, но поработать в больнице не пришлось.

Картина — это итог. Все, что он знал о человеке. Уже не раз Художник хотел показать ее близким, но откладывал. Что-то удерживало его.

Картина все время казалась неоконченной…

Ее будут называть «Глаза», или «Жизнь», или… Названия он не придумал. Художник может себе позволить писать картину без названия. В конце концов пусть люди придумывают названия сами.

Понятно ли, что он хотел сказать ею?

Глаза за решетками линий — неразгаданный лабиринт человеческой ладони: зависть, добро, корысть, ограниченность. Краска словно стекает с кисти. Впадины глаз. Асимметрия намеченных овалов. Хаос. Много глаз одного человека.

…Он был хорошим художником. Когда-то критики говорили с нем как о великом. Конечно, великим он не был. Просто критики — тоже люди, и в удачные периоды жизни они преувеличивают так же, как и в неудачные. Это он знал хорошо. Совсем недавно, каких-нибудь пятнадцать лет назад, критики сказали, что он совсем не художник. Что прошлые критики ошибались. Его спасло чувство юмора. Он знал: он хороший художник, что бы критики ни говорили. И если люди не видят его картин, вина тех же критиков. Печально, но не смертельно. Теперь ничего не могло сбить Художника. Кроме болезни.

Он услышал скрип двери, глухие шаги, затем почувствовал холодное прикосновение металлического стетоскопа. Можно не открывать глаз и не поворачиваться: над ним было сосредоточенное лицо Академика и напряженное, почтительное молчание подчиненных. Здесь царил культ дисциплины, или, как говорили, высокая организация труда.

— Почему меня не вызвали в начале приступа? — тихо, но отчетливо спросил Академик.

— Были уверены, что справимся, — сказал в замешательстве лечащий врач.

— Мне уже лучше. Я не хотел, чтобы вас беспокоили… — сказал Художник.

— А я не люблю, когда врачи советуются с больными. И особенно со стеснительными…

Он чуть-чуть улыбался. Становилось ясно: разговор с лечащим врачом будет продолжен в другом месте.

Академик был огромен, краснолиц и казался очень здоровым. Да он и был здоров. Ему исполнилось шестьдесят пять, но возраст не коснулся ни его лица, ни его шевелюры. С Художником они познакомились в одна тысяча девятьсот двадцать, дай бог памяти, каком году и подружились. Хотя это не совсем точно. Для дружбы многого не хватало. Художник любил одиночество, тишину; он уставал от шума, а Академик не представлял себя без людей, без огромной аудитории. Он любил славу, как артист. У него была голова мыслителя, и он стал Академиком.

Всего месяц назад он вернулся из-за границы, где ему вручили медаль великого Варга. О нем писали в газетах, а репортеры снимали его во время прогулок и лекций. Это было событием для Европы. Он был третьим ученым мира, которому вручили эту премию.

Еще до отъезда Академик собирался зайти к Художнику, но все мешали дела… и еще какое-то щемящее чувство. Он откладывал и откладывал встречу. Счастливчик всегда неуместен в доме, где редки удачи…

Теперь у него был предлог. Он привез книгу французского искусствоведа, но… Поговорить о живописи не пришлось: Художник оказался болен.

— Я положу вас к себе в клинику, — сказал Академик. — Только полный невежда или художник может так запустить болезнь.

Он ушел, бросив взгляд на мольберт, завешенный серой тканью. Вздохнул. Одна картина. Нет, только не сейчас об этом.

А Художник остался с французской книжкой. Оказывается, он был «ранним» и «поздним». Впрочем, о «позднем» исследований не было. Он вертел в руках книжку современного искусствоведа. Вроде бы и о нем и не о нем. Даже репродукции картин казались чужими. Далекая, совсем забытая молодость.

Конечно, он не мог, да и не стал бы отказываться от прошлого, от того, что писал полвека назад, когда жил за границей, и что еще сейчас выставлялось в музеях. Теперь прошлые картины казались наивными. И он без всякой радости рассматривал репродукции.

Наверное, чтобы стать великим, ему не хватало честолюбия. Жажда почестей, как написано в толковых словарях. Ему больше нравилось жить в стороне от шума мирского, где-нибудь в деревне. Но что значат теперь расстояния? И там его настигали людские битвы.

Все было…

У людей огромная фантазия — это он понял. Когда расписываешь аптекарские флаконы, появляется время для размышлений. Латынь не такой уж мертвый язык, как считалось в гимназии, если и сейчас им можно кормить семью.

Но особенно выгодно было надписывать названия кладбищенских улиц на железных дощечках. Оказывается, и у мертвых существовало честолюбие. Лежать на центральной улице Герцена почетнее, чем на Болотной. И памятники выше, и ограды дороже, и чаще портреты…

Всякий раз, когда он шел с железными табличками к конторе дирекции, его поражали улыбающиеся лица на обелисках.

Нет, не зря дается человеку такая длинная жизнь. Ее вехи, начало и конец — это расстояние в миллионы километров.

Кто измерит это расстояние?

Кто, кроме художника, может сравнить себя на первой и последней ступенях?

Никто.

Академик помнил, как начинал Художник. Около его картин собирались люди. Кричали, спорили, ниспровергали. Казалось, их волнение безразлично Художнику. Он стоял в стороне, маленький, лысеющий, в зеленой вельветовой блузе, грустно поглядывая на толпу, словно предвидел и значительных фармацевтов и могильщиков, не принимающих с первого раза его работу: флаконы и таблички.

Академика тогда шутливо называли «поклонница Художника».

Что он испытывал, простаивая часами у его